Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

чего ему это надо. Узнав, что Романов в то время, когда все занимаются делом, пытается выяснить, каким образом Самородов, чей голос принадлежал человеку в маске совы, убил Мишукова, сплюнул с досады и предложит Малявину анализировать дальше.

– Савдунин!

Малявин снова провел пальцем по плану, повторяя возможный путь старика. После чего, пренебрежительно махнув рукой, сказал, что Петр Ефимович вне всяких подозрений.

– На мой взгляд, он мог пройти незамеченным только в том случае, если бы мы все там перепились вусмерть.

– Или пересмеялись, – не поворачивая головы, добавил Романов.

В комнате возникла пауза. В эту секунду доселе молчавший комар поднялся в воздух и, требуя крови, громко запищал.

– То есть ты хочешь сказать, – произнес Коновалов, медленно проговаривая слова, – что Савдунин мог прокрасться к потерпевшему во время всеобщего веселья. Затаиться там на какое-то время, а потом проткнуть ему сонную артерию… Интересно.

– Да, это вполне реально, – согласился Малявин.

– Не-а, нереально, – тут же возразил Романов. – Можно не заметить отсутствия соседа за столом, когда того нет рядом несколько секунд, но невозможно не заметить, когда тот отсутствует продолжительное время. И потом… Спичка, которую вы, Борис Сергеевич, пустили по кругу, а пустили вы ее уже после всеобщего помешательства, или, как выразились, веселья, могла дойти до Самородова только через Савдунина. И если она дошла, а она дошла, значит, Савдунин все это время был на месте.

Коновалов переглянулся с Малявиным.

– Я не понял. Он чего, издевается над нами?

– Да не слушайте вы его, Борис Сергеевич! – махнул рукой Малявин. – Ну его. Это же лох! Натуральный лох! Как он облажался вчера вечером, помните? Взял и при всех ни за что ни про что на глазах подчиненных обидел уважаемого человека.

– Это вы Самородова имеете в виду?

– Ну да! Хоть бы извинился перед ними. Сказал бы: прости меня, мой друг… Или нет, не так.

Малявин на секунду задумался. Взмахнул рукой и, дирижируя самому себе, пропел гнусавым голосом:

– Море обнимет, закопает в пески, закинут рыболовы лески. Поймают в сети наши души. Прости меня, моя любовь.

– Да-да-да! – засмеялся Коновалов. И добавил речитативом: – Поздно. О чем-то думать слишком поздно.

Повернув голову в его сторону, Романов спросил, что значит поздно.

– Куда поздно, я не понял? И вообще… О чем это вы?

– Темный ты человек, Василий, – вздохнул Коновалов. – Земфиру не знаешь.

– Какую Земфиру? Пушкинскую?

– Уфимскую! Песня у нее есть такая, «Прости меня» называется.

– И что?

– А то, что не мешало бы тебе спеть ее своему другу Самородову, – засмеялся Малявин.

– Зачем?

Малявин засмеялся громче.

– Чтоб простил тебя, лоха! Он же единственный среди нас, кто не мог убить Мишукова. А ты его принародно мордой об асфальт… Ну что это?

Неотрывно глядя в окно, Романов быстро заморгал.

– Так, еще раз. Ты, – он ткнул указательным пальцем в Малявина, – пропел песню Земфиры. А вы, – перевел палец в сторону Коновалова, – в ответ что-то ему сказали.

Коновалов улыбнулся.

– Я продолжил песню припевом: «Поздно. О чем-то думать слишком поздно».

– Ага… А о чем простонал Мишуков?

– В каком смысле?

– Ну что он произнес перед смертью? Какие слова? Он же не просто так стонал – правильно? Он ведь еще говорил что-то?

Коновалов и Малявин снова переглянулись.

– С тобой все в порядке? – спросил Малявин.

Романов в ответ раздраженно махнул рукой.

– Брось! Он простонал что-то про боль… «Мне больно» или «у меня что-то там болит»… Кажется, «мне больно».

– «Мне больно, больно, что со мной?» – сказал Малявин.

– Точно! Молодец! Слушай, а как ты это запомнил?

– Легко! Боюсь только, на всю жизнь. Сегодня, к примеру, уже один раз снилось.

Вспоминая сон, в котором он собственной рукой зарезал Мишукова, причем сделал это с удовольствием и даже наслаждением, Малявин замер. Потом вздрогнул и, прошептав: «Ужас!» – затряс головой.

Романов вскочил на ноги. Пробежался от стола до двери и вернулся, бормоча под нос:

– Мне больно, больно, что со мной… Ударение на второй слог… Ямб… Из праха превратиться в прах… ударение на второй слог… тоже ямб… Отлично!

Коновалов толкнул Романова в плечо. Спросил, о чем он тут разговаривает сам с собой.

Романов остановился. Подняв глаза, пожаловался на то, что никак не может вспомнить, где он слышал эти строчки.

– Да дались они тебе! Объясни толком: в чем дело?

– Если четвертая строчка прозвучала раньше первой… то получается… получается… из праха превратиться в прах… мне больно, больно, больно…

– Алло! Гараж! – Коновалов постучал согнутым пальцем по лбу Романова. – Слышишь меня? Прием!

Романов поймал его руку. Скинув с головы, спросил, где находятся личные вещи Мишукова.

– Не знаю. В комнате, наверно.

– Надо проверить.

– Надо так надо. Пошли!

Коновалов, Романов, Малявин вышли в коридор. Прошли несколько метров и встали перед закрытой дверью.

Предупредив о том, что Мишуков делил комнату с Самородовым, Коновалов постучал. Не дождавшись ответа, толкнул и первым переступил порог.

Комната была пуста. Справа от двери стояла вешалка, на которой висел пиджак с кожаным плащом. По углам – две кровати с тумбочками, между ними стол с лампой.

На одной из кроватей валялась дорожная сумка.

Коновалов взял ее и принялся вытряхивать вещи – полотенце, несессер с бритвенными принадлежностями, футляр с зубной щеткой, футболку, борсетку с документами.

Изучив содержимое борсетки, сказал, что вещи принадлежат Самородову.

– А где тогда вещи Мишукова? – оглядываясь по сторонам, спросил Романов.

– Не знаю. Увезли, должно быть. Чего хоть ищем-то?

– Поэтический сборник или какой-нибудь листок, может быть, даже тетрадь со стихами.

– Зачем?

– Потом объясню. Вы знаете, что сделайте? Позвоните-ка своим помощникам, пусть они как можно быстрей пороются в шмотках Мишукова.

Пока Коновалов звонил помощникам, Романов принялся обыскивать карманы плаща.

– А что за стихи-то? – спросил Малявин.

Повесив плащ обратно на вешалку, Романов взялся за пиджак.

– Помнишь, – сказал он, – ты пропел несколько строчек из песни Земфиры, а Борис Сергеевич следом прочел еще одну?

– Ну?

– Строчки были из одной песни, но такие, что ни я, ни любой другой нормальный человек, раньше не слышавший ее, ни за что бы об этом не догадался.

– И что?

Романов вынул из кармана пиджака записную книжку. Перелистал ее и, сказав: «Пока ничего», отошел к окну.

У Коновалова зазвонил телефон. Он поднес его к уху и гаркнул что есть мочи:

– Нашли? Точно? Где? В кармане рубашки? Молодцы! Ну-ка, прочитай, что там написано. Да-да, целиком! Полностью!

В комнату вошел Самородов. Переступил порог и огляделся, пытаясь понять, что тут происходит.

Увидев его, Коновалов махнул рукой, дескать, заходите, не стесняйтесь.

– Так, слушаю тебя, говори… Мне больно, больно, дрожь в руках…