Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

что за Олей Романовой ухаживала еще одна жертва банды Самородова – Степа Ребко, и ему стало совсем плохо. Мысль о том, что Самородов мог убивать своих товарищей из-за алмазов, показалась ему не только ужасной на слух, но и противной на вкус.

– С тобой все в порядке? – покосившись одним глазом, спросил Коновалов.

Поднявшись выше, комок застрял между ртом и горлом.

Романов выдохнул его за пределы губ и сказал: все.

«Итак… кто там со мной тогда был? Степа Ребко, Игорь Самородов, Нина и Оля Романовы, потом еще Леня по фамилии Лёнькин, Славик, Витя, Толька. И девочка, которая позже умерла от анафилактического шока… А кто пал от рук банды Самородова? Степан Ребко, Нина Романова, Ольга Грушина, оказавшаяся Романовой, Третьяков с Кудрявцевым, не помню их имен, Леша Соловушкин и Виктор Лемтюгов… Итак, там было: Леня, Славик, Витя, Толька. Тут Леша, Виктор и… и… и…»

– Борис Сергеевич, вы не помните, как звали капитана Третьякова?

– Зачем тебе?

– Леонид? Анатолий? Вячеслав?

– Вячеслав. А что?

Романов хлопнул ладонью по панели приборов автомобиля.

– Славик, значит!

– Ты чего? – притормозил Коновалов.

– Ничего, ничего, едемте дальше… Как звали журналиста Кудрявцева?

– Не знаю.

– Узнать можете?

– Попробую.

Коновалов вынул мобильный телефон. Надолго не отрывая взгляда от дороги, набрал номер и попросил человека, ответившего на его звонок, выяснить полное имя журналиста «Свежей газеты» Кудрявцева.

Ответ последовал через три минуты.

– Анатолий Николаевич его звали, – бросив телефон на колени, сообщил Коновалов. – Одна тысяча девятьсот шестидесятого года рождения. Он?

– Кто – он?

– Ну тот, кого ты ищешь?

– С чего вы взяли, что я кого-то ищу? Никого я не ищу.

– А чего тогда спрашиваешь?

– Просто.

Романов отвернулся в сторону окна, к которому то приближались, то отскакивали растущие вдоль дороги корабельные сосны, и уперся лбом в боковое стекло.

«Вот так-так, – подумал он. – А Никита-то, дурак, говорил, что алмазы с неба не падают. Еще как падают. Все сходится: Нина Романова – это Изабелла Дзержинская. Ее троюродная сестра Оля Романова – Ольга Грушина. Витя – Виктор Лемтюгов, Толька – журналист Анатолий Кудрявцев. Славик – милиционер Вячеслав Третьяков, Леня Лёнькин…»

Романов задумался.

«Это что ж получается? Выходит, Леня Лёнькин – это Леша Соловушкин?»

– Борис Сергеевич! Вы Лешу Соловушкина, случайно, не знали?

– Как не знал! – усмехнулся Коновалов. – Пил с ним как-то в отделении, раны душевные помогал залечивать, после того как чей-то муж отхерачил его до того, что тот пока бутылку не выжрал, разогнуться не мог… Веселый был человек. Главное, не унывал никогда.

– Соловушкин – его настоящая фамилия?

– А вот не скажу!

– Почему?

– А почему ты не говоришь, для чего тебе это нужно?

Романов подумал, что Коновалов прав: пользоваться услугами человека и вместе с тем оставлять его в неведении того, для каких целей ими пользуешься, – не совсем честно.

– Это мне нужно для того, чтобы понять: все ли люди из «списка восьми» фигурировали под своими именами… Этого достаточно?

Коновалов поморщился, как будто проглотил что-то горькое, но разочарование не выказал. Сказал бодрым голосом, что перед тем, как пить с Соловушкиным водку, читал протокол правонарушения.

– И там он, как ты только что умно выразился, фигурировал под какой-то другой фамилией… не помню, правда, какой, но, помню, ужасно банальной.

– Ленькин?

– Точно! Ленькин. А Соловушкин – его артистический псевдоним… Доволен?

Романов откинулся на спинку кресла. Сложил руки на груди и, хмуро бросив: «Более чем», закрыл глаза.

Часть третья. ЗверЁвка

Пришло лето. За три весенних месяца в городе случилось несколько громких событий – смерть от передозировки наркотиков группы учеников элитного лицея, гастроли некогда популярной британской рок-группы, – и все, что было связано со «списком восьми», как-то само собой забылось. Газеты об этом больше не писали, читатели не интересовались, и даже названия призов с высоты прошедших дней казались глупыми и несмешными. Уголовное дело по факту убийств Максимовых и Мишукова закрыли за смертью совершившего их преступника, преступника Игоря Самородова похоронили, точнее – закопали в орешнике за кладбищенской оградой, а разоблачившего его Романова наградили в торжественной обстановке почетной грамотой МВД.

Жизнь Романова вернулась в прежнюю колею – его снова стали приглашать на презентации с фуршетами, одно не крупное, но московское издательство заключило с ним договор на издание сборника стихов, губернатор области Егор Рева на встрече с творческой интеллигенцией назвал его «крупным культурным деятелем России, стран СНГ и Прибалтики». Словом, все у Романова складывалось хорошо, и только самолет с алмазами по-прежнему не давал покоя. Сначала он хотел сообщить о нем в милицию, потом подумал, что там, возможно, находятся не алмазы, а что-то другое, не столь ценное, и решил сначала все как следует выяснить, а уж потом сообщить куда надо. И только по ночам, когда оставался один на один со своими мыслями, где-то в глубине души просыпался червячок сомнения. Червячок недовольно копошился, нашептывал о том, что главной причиной нежелания сообщать милиции о самолете с алмазами является не боязнь ошибиться, а страх перед нищей старостью, к которой он – самый известный в городе поэт – приближался семимильными шагами.

«Ты скоро состаришься и станешь никому не нужным. Поэтому найди алмазы, пока их не нашел кто-то другой, потрогай, овладей ими хотя бы на короткое время, и огромное богатство, впоследствии благородно возвращенное тобой народу, вернется к тебе сторицей. Подумай. Другого шанса вырваться из нужды у тебя, старик, уже не будет».

Каким образом богатство вернется, червячок сомнения не уточнял, но в том, что оно вернется, не сомневался. Главное, твердил он, отыскать самолет.

В таких раздумьях прошли апрель, май, половина июня.

Чем дольше Романов думал о самолете с алмазами, тем больше утверждался в мысли, что ничего сложного в том, чтобы найти его, нет. Надо только дождаться, когда откроются дороги, поехать в деревню отца и пройтись уже однажды пройденным маршрутом.

В середине июня случилось событие, которое чуть было не поставило крест на его планах. Позвонила бывшая жена Элеонора и, захлебываясь слезами, сказала о том, что их сын Игорь ушел из дома. Не успел Романов испугаться, как Игорь сам явился к нему. Встал во весь рост у порога и, рубя фразу на отдельные слова, заявил, что уедет учиться в другой город, если он, отец, прикажет ему вернуться к матери.

Романов приказывать не стал. Он позвонил Элеоноре и, стараясь говорить как можно миролюбивее, сообщил о своем желании свозить Игоря на родину деда – в Зверёвку.

Элеонора сначала возразила, причем,