Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

Старичок говорил и двигался так быстро, что у Романова на миг закружилась голова. Он дал обнять себя, потискать, после чего робко поинтересовался, с кем имеет дело.

– Как с кем? – опешил старичок. – Постойте-постойте, разве Евдокия Никитишна ничего не написала про меня?

Романов ответил: нет. Потом вспомнил, что перед самой смертью бабушки какие-то письма приходили на старый родительский адрес, но новые жильцы – люди неаккуратные и, по-видимому, сильно пьющие – теряли их раньше, чем успели сообщить о поступившей почте.

Сказал:

– Бабушка вроде писала папе, но тот тогда сильно болел, поэтому мог и не прочесть.

Старичок горестно закивал.

– Да-да-да, я слышал. Примите мои искрение соболезнования. Лишиться бабушки и отца. Какое горе… Ну да ладно, все мы когда-нибудь да покинем этот лучший из миров. Скажите, как вы доехали? Или это я уже спрашивал?

– Спасибо, – ответил Романов. – Хорошо доехали, все нормально.

– Вот и славненько. Дороги, конечно, у нас не ахти какие, но это еще ничего, в остальную пору они и того хуже… Да вы входите в избу-то, не стойте, чего стоять? Я вот сейчас стол накрою, обедом угощу. У меня все свое с огорода. Баньку истопить?

Романов вопросительно посмотрел на Игоря. Игорь недовольно поморщился, и Романов сказал:

– Спасибо, нет. Если можно, как-нибудь в другой раз.

– Отчего ж нельзя? У меня все готово: и вода натаскана, и дрова в топке уложены, осталось только спичку поднести… Ну да идемте, идемте. А не то, не дай бог, люди увидят, как мы тут перетаптываемся, подумают, чего доброго, будто я вас к себе не впускаю.

Старичок выхватил из рук Романова рюкзак с палаткой. Взвалил на горб и потащил к дому.

В доме все было по-другому, не так, как раньше. В первой комнате, там, где стояла печь, служившая многим поколениям Романовых столовой и кухней, на стенах висели украшенные желтой фурнитурой шкафчики из темного дерева, напротив окна стоял стол из дубового массива, рядом – два стула, холодильник, электроплита. Во второй комнате – отреставрированная бабушкина кровать, встроенный шкаф, сундук, на котором стоял музыкальный проигрыватель Sony, круглый полированный стол и четыре изящных, совсем не деревенских стула.

– Входите, входите, – сказал старичок, бросая рюкзак на пол, – не стесняйтесь, хозяева здесь вы, не я… Да, забыл представиться, вы ж письмо Евдокии Никитишны с моими верительными грамотами не получили. Борис Аркадьевич. Пенсионер. Бывший врач-рентгенолог.

– Очень приятно, – пожал его руку Романов. – Василий Сергеевич. Поэт.

Борис Аркадьевич рассмеялся. Лицо его расплылось и на какую-то секунду озарилось озорной мальчишеской улыбкой.

– А я все про вас знаю. Вот смотрите! – Он протянул руку по направлению к стенду с фотографиями, висевшему в простенке между окнами. – Тут и вы есть, и ваш покойный батюшка Сергей Павлович, и Игорь, правда, совсем еще маленький, ну и конечно, сама Евдокия Никитишна, царство ей небесное.

Они подошли поближе. С черно-белой фотографии на них пристально, с затаенной обидой на то, что все, кого она так любила, забыли о ней при жизни и редко поминали по смерти, смотрела строгая старуха в черном платке.

– Святая женщина, – перекрестился Борис Аркадьевич. – Жизнью ей обязан.

В сенях раздался грохот. Потом слабый стон Игоря – и следом его громкое матерщинное ругательство.

Стараясь не глядеть на побагровевшего от гнева Романова, Борис Аркадьевич деликатно кашлянул в кулачок.

– М-да… Похоже, наш Игорек головой обо что-то стукнулся, не иначе.

– Он у меня сейчас задницей о ремень стукнется, похабник!

Дверь из сеней отворилась, и из нее, держась рукой за лоб, вывалился Игорь.

– Ничего, блин, не видно! Неужто трудно было фонарь повесить?

– Я тебе сейчас фонарь под глазом повешу! Ты где таких слов понабирался?!

Игорь застыл, не понимая, с чего это отец вдруг накинулся на него.

– Каких слов?

– Неприличных, Игорь! Очень неприличных! Ты, как я посмотрю, даже не представляешь, насколько!

– А чего я такого сказал?

– Чего сказал?! Да ты тут такое сказал, что у нас, взрослых людей, уши в трубочку свернулись!

Не давая Романову развить мысль, Борис Аркадьевич вежливо попросил его успокоиться:

– Ничего особенного не случилось… И вообще. Я, как бывший врач, считаю: выплеск негативных эмоций посредством мата является далеко не худшим средством психологической самореабилитации. По крайней мере, это намного лучше, чем вымещать раздражение на ближайшем объекте, которым чаще всего оказывается ни в чем не повинная супруга или дети.

– А по-моему, – возразил Романов-старший, – было бы лучше, если б он взял палку и отдубасил ею то, обо что ударился, вместо того чтоб материться, как пьяный сапожник.

– Ну-ну-ну… – Борис Аркадьевич умиротворяюще похлопал его по спине. – Давайте не будем акцентировать на этом внимание подростка. Игорь все прекрасно понял. Так ведь, Игорь? Надеюсь, ты все понял?

Игорь буркнул:

– Все.

– Ну вот и отлично. А теперь идите, мои дорогие, мойте руки, умывальник во дворе, полотенце там же, я пока стол накрою. Обед будет готов ровно через пятнадцать минут.

Не глядя друг на друга, Романовы молча вышли из избы.

К тому времени, когда руки были вымыты, а стол накрыт, напряжение, возникшее между отцом и сыном, исчезло. Они как ни в чем не бывало улыбались друг другу, шутили, а мельком вспомнив недавнее происшествие, смеялись так, будто не было ничего забавнее нечаянно произнесенного Игорем одного нехорошего слова.

– Какие же вы все-таки похожие, – переводя взгляд с одного Романова на другого, покачал головой Борис Аркадьевич. – Просто чудо какое-то.

– А у вас дети есть? – спросил Игорь.

Борис Аркадьевич отрицательно покачал головой: нет.

– Почему?

– Бог не дал.

– А жена ваша где?

– Умерла восемь лет назад… Она страдала диабетом. Коварная, знаете ли, болезнь.

– Извините.

– Ничего, все нормально. Я с этим уже справился.

Поймав на себе вопросительный взгляд мальчика, Борис Аркадьевич пояснил, что первые дни и месяцы после смерти супруги вел себя, мягко говоря, неадекватно – совершал разные глупости, впрочем, вполне безобидные, депрессировал…

– Что делал? – не понял Игорь.

– Пил. Причем, надо сказать, довольно-таки прилично.

Положив в тарелку ложку разварной картошки, на секунду задумался. Поднял на Романова-старшего глаза и, словно испрашивая разрешения завести разговор на интересующую тему, сказал, что пора наконец поведать о том, каким образом он оказался в их доме.

– А оказался я, Василий Сергеевич, в вашем доме в результате событий весьма драматичных для меня. Да… Вот послушайте.

Борис Аркадьевич уселся поудобнее и рассказал одну из историй, о которых часто писали