Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

Романов задумался. Путь до потерпевшего авиакатастрофу самолета он помнил. Надо было все время идти вдоль реки и никуда до определенного места не сворачивать.

«Но так было раньше, тридцать лет назад. А сейчас? Вдруг река изменила русло или берег завалило буреломом? Поэтому лучше бы, конечно, не рисковать, выяснить все эти моменты заранее».

Романов внимательно посмотрел на Бориса Аркадьевича, раздумывая над тем, можно ли ему довериться в таком щекотливом деле, и сказал, что собирается показать сыну священную рощу мордвы.

Лицо Бориса Аркадьевича исказил испуг. Он закрыл ладошкой полуоткрывшийся рот и, с каждым словом повышая голос, принялся горячо отговаривать от этой безрассудной, по его мнению, затеи:

– Да разве ж можно одному идти в лес, да еще с ребенком? Не вздумайте! Это опасно! У нас тут совсем недавно рысь собаку бабы Веры задрала, а могла б, знаете ли, и саму бабу Веру задрать, окажись та рядом…

– Скажите, – перебил Романов, – там ничего не изменилось со времен моего детства? В смысле, дорога та же?

– Да какая там дорога! – всплеснул руками Борис Аркадьевич. – Нет там никаких дорог! Кому туда ходить? К тому же это неблизко и небезопасно. Давайте-ка лучше я вам покажу полянку, где водятся грибы. Это тут, неподалеку.

– Я Игорю обещал! – отрезал Романов. После чего взял из его рук салатницу и, всем своим видом показывая, что разговор на эту тему закончен, ушел в другую комнату.

* * *

Романовы проснулись, едва над Зверёвкой взошло солнце. Под укоризненными взглядами Бориса Аркадьевича быстро оделись, умылись, позавтракали и, взвалив на плечи рюкзаки, отправились в путь.

Лес только проснулся. В воздухе сновали стрекозы, из-под ног выскакивали кузнечики, по тропинке, виляя хвостиком, прыгала трясогузка. Допрыгнув до опушки леса, она взмыла в воздух и с высоты птичьего полета принялась изливать проснувшемуся миру птичью душу.

Романовы шагали вдоль правого берега реки.

– А мы правильно идем? – до и дело оглядываясь, спрашивал Игорь.

Романов поднимал голову с таким видом, будто хотел определить свое местоположение по солнцу, задумчиво смотрел по сторонам и говорил, что сбиться с пути невозможно, главное – вовремя свернуть вправо у раздвоенной сосны.

– А мы до нее еще не дошли?

– Как видишь, нет.

– А скоро дойдем?

– Думаю, да. Потерпи.

Игорь быстро устал. Привалившись рюкзаком к дереву, закрыл глаза и спросил, зачем им вообще ни свет ни заря понадобилось тащиться в эту священную рощу.

– Мы что, мордвины? – заныл он. – На фига она нам сдалась? Чего в ней ценного?

Романов-старший сухо ответил: алмазы. И пока Романов-младший моргал длинными ресницами, пытаясь понять, что стоит за словами отца, рассказал, как и при каких обстоятельствах узнал об их местонахождении.

– Ничего себе! – прошептал Игорь. Вскочил на ноги и, поправив лямку рюкзака на плече, потребовал вести его дальше.

– Хорошо, – согласился отец. – Но при условии, что ты перестанешь наконец ругаться.

– А чего я такого сказал? – удивился Игорь.

– На фига, ты сказал. А вчера…

Романов-старший напомнил сыну о том, что случилось с ним вчера перед обедом. И спросил: знает ли он, шаромыжник, что означает произнесенное им в сенях слово.

Стыдливо потупив глаза, Игорь еле слышно прошептал:

– Знаю. Нехорошая женщина оно означает, вот что.

Глядя на то, как бледное лицо сына на глазах становилось пунцово-красным, Романов подумал о том, что отучить ребенка материться одними запретами, видимо, уже не получится – опоздал. Теперь необходимо принимать какие-то другие, более осмысленные меры. Например, попробовать лишить эти слова флера пикантной таинственности.

– Значит, не знаешь. Ну что ж, тогда слушай… У славян слово в форме глагола «блядити» означало «ошибаться», «обманываться», «пустословить». А был в те времена другой глагол – «блудити», что сперва означало «блуждать», «заблуждаться», потом «блуд», «блудница», «блудилище» и тому подобное. Некоторое время эти глаголы сосуществовали отдельно друг от друга, затем слились в одно слово и укоротились до любимой тобой… Ну, это я повторять не буду, ты его и без меня знаешь.

Все то время, пока отец говорил, Игорь, смотрел на него широко раскрытыми глазами. Его пунцово-красное лицо медленно розовело, пока наконец не стало нормально бледным, каким оно и должно быть у воспитанного человека во время приватного мужского разговора на тему блудолюбивых жен.

Он удивленно хмыкнул, дескать, надо же, и, опустив глаза, попенял отцу на то, что тот сам только что выругался, обозвав его шаромыжником.

Романов рассмеялся. Потрепав сына по голове, сказал, что он не ругался и не обзывался, а всего лишь назвал его слегка видоизмененным словосочетанием «шер ами», что по-французски означает «любезный друг».

– Да ты что! – удивился Игорь. – Правда?

– Правда. Шаромыжниками во время войны с Наполеоном наши крестьяне обзывали французов, которые клянчили у них подаяние. «Шер ами, – ныли они, – дайте покушать! Шер ами, пустите погреться!» А сами в это время шарили по курятникам и мыкали то, что плохо лежало, летало, кудахтало.

– Шаромыжники! – засмеялся Игорь. – Здорово. А значения каких слов еще знаешь?

– Разных. – Встряхнув на плече рюкзак, Романов двинулся дальше. – Хочешь, расскажу, откуда взялось слово «шантрапа».

– Хочу.

– От тех же французов… Когда война с Наполеоном закончилось, много пленных офицеров осталось в России.

– В концлагере?

– Нет, что ты. В те времена люди до этого еще, к счастью, не додумались. Да что там концлагерь! Даже пленом, в современном смысле этого слова, их положение назвать было нельзя. Те, у кого были деньги, бездельничали, вели светский образ жизни, а те, у кого в карманах было пусто, подрабатывали воспитателями, учителями, гувернерами. Единственное, что им запрещалось – менять без разрешения место жительства. Вот… А «шантрапа» – иначе «шантра пас» – означало «к пению не годен». Этим выражением руководители распространенных в то время крепостных театров – а ими, как правило, были безденежные французы – забраковывали непригодных к артистической деятельности крестьян.

– Значит ты, папа, шантрапа?

– Это почему? Потому, что я – сын крестьянина?

– Нет, потому что ты к пению негоден.

Романов хотел обидеться, сказать, что правильнее шантрапой назвать не его, поэта со своим голосом, а всю эту негодную к пению российскую попсу, начиная с безголосых вокалисток и заканчивая приблатненными «камерными» певцами, но передумал. Решил не тратить на обиду время, а перейти к новой теме – этимологии других французских слов: шваль и кретин.

За «кретином» – искаженным французским словом «крестьянин» – последовали разноязычные: «мымра» с «идиотом» и «подлецом», затем исконно русские: «дурак», «лох», «ублюдок», «наглец», «негодяй», «подонок», «чмо»… Не успел