Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

– А ну стоять, я сказал!

Романовы снова остановились.

– Вы это… Дайте тридцатку!

– Взаймы?

– Какой на хрен взаймы! – возмутился старик. – Я вам что, Степка-буржуй? Это он отдаст, не обнищает, а у меня на всех на вас никаких моих рублев не хватит. Просто так дайте!

Романов посмотрел на сына. Виновато пожал плечами – дескать, ну что с ним, старым, сделаешь – и вынул из кармана тоненькую пачку десятирублевых купюр. Протянул старику требуемую сумму и тут же, поняв, что взять он их сможет, только если оторвет от земли одну из трех точек опоры, что, вероятнее всего, приведет к падению, засунул в нагрудный карман засаленного пиджачка.

Ласково похлопав по тому месту, где теперь лежали его червонцы, спросил, не надо ли помочь дойти до дома.

Старик криво усмехнулся. Потом устало закрыл глаза и, уронив голову на вытянутые руки, пробормотал о том, что домой идти рано – с тридцатью-то рублями денег ему есть чем заняться и здесь.

Вежливо попрощавшись, Романов чуть ли не на цыпочках отошел от него. Махнул Игорю рукой и быстро, пока снова не поступила команда стоять, направился к своей избе.

Все утро Борис Аркадьевич занимался тем, что готовил гостям обед. Крутил на мясорубке фарш, жарил котлеты в специальном соусе, рецепт которого незадолго до этого вычитал в газете, резал лимоны с огурцами, чистил картошку. Ближе к полудню достал из сундука бутылку марочного армянского коньяка, добавил к ней большую старинную рюмку из навесного шкафа и поставил на стол. Посмотрев на часы, направился к электроплите варить картошку.

Романовы пришли ровно в двенадцать. Едва войдя в дом, Игорь первым делом проверил, что находится в тарелках. Заглянул в кастрюли, в пустой чугунок и, оставшись недовольным увиденным, спросил, когда обед.

– Скоро, – ответил Борис Аркадьевич, опуская в кипяток белые клубни картофеля. – Потерпите немного.

– Потерпим, – ответил Романов-старший. – Нам не впервой.

Хлопнув сына по протянутой к огурцу ладони, приказал вымыть руки, а перед этим сгонять за водой, чтобы было чем их вымыть. Пока Игорь собирал по комнате ведра, взял со стола бутылку коньяка и, восхищенно цокнув языком, аккуратно поставил на место.

Спросил, откуда такое роскошество.

– Автолавка приезжала?

Борис Аркадьевич закрыл чугунок крышкой от кастрюли. Вытер ладони фартуком и, оглядевшись по сторонам в поисках чистой тарелки, сказал, что эта бутылка лежит у него в сундуке столько лет, что он даже забыл о его существовании.

– Лишь сегодня, когда составлял список заказа – представляете? – вдруг – бац! – вспомнил, что когда-то давным-давно покупал бутылочку в подарок Степану Дмитриевичу.

– Так что ж не подарили?

– Что не подарил? Я подарил, да он не взял – отказался.

– Почему?

– Говорит: не пью.

– Вот как! Впрочем, не он один такой, я тоже, бывает, иногда воздерживаюсь.

Не успел Борис Аркадьевич огорчится тому, что его подарок в очередной раз был отвергнут, как Романов заявил о том, что воздерживается лишь утром и днем, а вот вечерком иной раз может себе позволить несколько рюмок качественного спиртного под хорошую закуску в компании приятного собутыльника.

Не зная, что сказать, Борис Аркадьевич в ответ развел руками. Виновато улыбнулся, как бы заранее расписываясь в неспособности стать для гостя приятным собутыльником, и полез в настенный шкаф за тарелками.

Разговор за столом, продлившийся чуть ли не до самого вечера, начался с рассказа Игоря о своих первых впечатлениях после двух дней, проведенных на родине деда. Что-то ему здесь понравилось, что-то не очень. Понравилась природа: лес, речка, не понравилась вымершая деревня и еще не вымершие дедушки, оказавшиеся не только обидчивыми, как Николай Петрович Соломатин, у которого они были сегодня утром, но и грубыми, как тот, что повстречался им неподалеку от бывшего сельсовета.

Занятый своими мыслями Борис Аркадьевич не сразу сообразил, о каком дедушке идет речь. И только узнав о том, что Романовы после общения с ним лишились тридцати рублей, догадался, кого именно имел в виду Игорь.

– Дед Михей! Нет, ну что ты с ним будешь делать, а! Дураку без малого семьдесят, а ведет себя как малолетняя шпана, ей-богу! Очень неприятно.

Он положил себе в тарелку ложку огуречного салата. Задержал взгляд на пустой рюмке и сказал, что, с другой стороны, деда Михея можно понять:

– Бобыль он горемычный. Как, впрочем, и я. Но мне-то что, у меня никого нет. А вот у него – две дочери. И обе бросили его. Одна, та, что постарше, ушла в секту и с тех пор, говорят, ни с кем из родни знаться не хочет. Другая, помладше, эмигрировала с семьей в Австралию. А дед Михей, между прочим, этой, самой младшенькой, все свои деньги отдал, ничего себе не оставил.

У Романова, как это обычно с ним бывает после подобных рассказов, испортилось настроение. Он посмотрел на Игоря с таким видом, будто тот тоже собирался эмигрировать на край земли, и, велев вытереть испачканные губы, сказал, что ничего удивительного в этом нет:

– С детьми так. Ты в них душу вкладываешь, себя не жалеешь, а они как на ноги встанут, так о родителях забывают, будто никогда их и не было.

И добавил: единственное, на что можно реально рассчитывать, заводя детей, это на то, что когда-нибудь они помогут тебе, старому хрычу, доковылять до ворот ближайшей богадельни.

– И ни на что больше!

Лицо Игоря, как и после разговора о нехороших женщинах, снова стало пунцово-красным. Он опустил глаза, потом голову, потом и вовсе уткнулся лицом в тарелку.

Борис Аркадьевич похлопал его по плечу, дескать, не расстраивайся.

– Все родители хотят от детей одного – взаимной любви, причем не только тогда, когда требуется их помощь, но и тогда, когда эта помощь требуется им самим… Надеюсь, Игорь, ты понимаешь, о чем я говорю?

Игорь неуверенно кивнул.

– Ну вот, – продолжал Борис Аркадьевич. – А многие, в том числе дочери деда Михея, этого, к сожалению, не понимают. Или не хотят понимать. Поэтому-то его и заносит иногда… Так что давайте не будем на него обижаться. Ему и так плохо.

– Он злой, – тихо сказал Игорь.

– Конечно, злой. Не каждый при такой жизни способен оставаться добреньким.

– А еще он пьяница и чмо.

– Как ты сказал? Чмо?

– Да. Но только это не мои слова – папины…

Романов запротестовал. Сказал, что это и не его слова, а Владимира Даля.

– Что вы говорите? – удивился Борис Аркадьевич. – Неужели слово «чмо», то есть «человек, морально опустившийся», придумал