Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

– Ах ты, стервец… ах ты…

– Что «ты»? Что «ты»? А ты знаешь, как этот заморыш обидел меня? – внезапно заплакал дед Михей. – Знаешь? Подонок, говорит, ты! Алкоголь пьешь! А ведь я ничего, окромя самогонки, в жизни своей не пробовал! Каково мне на старости лет этакое-то слышать?

– И правильно говорит! Кто ты еще после этого? Самый что ни на есть подонок!

Перестав плакать, дед Михей предпринял новую попытку вырваться из романовских объятий.

– Это я подонок?! Это я?! А вы-то, буржуи, кто будете? Да я вас… – тут он снова употребил слово, возникшее при слиянии глаголов «блядити» с «блудити», только на этот раз во множественном числе, – в навоз зарою! Вы меня, тварюги, еще долго поминать будете!

– Ох, испугал! – махнула рукой старуха в очках. – Видали мы таких!

– Пусти меня! – заорал на Романова дед Михей.

Стараясь говорить рассудительно, весомо, Романов ответил, что отпустит его только после того, как тот успокоится и перестанет ругаться.

– Ты еще поучи меня! – прикрикнул старик. – Или думаешь, ты тут самый умный? Ну?

– Что «ну»?

– Ну, покажи, что ты тут самый умный! Найди камешки!

Романов опешил.

– Какие камешки? – пробормотал он.

– А за какими ты в лес ходил! Что, нет их, да? Облапошили тебя, умник, ничего не оставили? Так тебе и надо! А ну, пусти, говорю!

Романов отпустил.

Получив свободу, дед Михей с угрожающим видом двинулся на старух. Те взвизгнули и, подняв подолы юбок, бросились врассыпную.

– А ну, итит вашу мать, кыш отсюдова! – Вложив пальцы в рот, он свистнул им вслед и тут же захохотал, топая ногами. – Кыш! Кыш! Кыш!

Проводив веселым взглядом убегающих старух, повернулся к Игорю. Пьяно усмехнулся и, сощурив один глаз, погрозил указательным пальцем. Потом осмотрел Романова-старшего с головы до ног и, мрачно нахмурившись, спросил, как это он, интересно знать, собирается жить дальше.

Романов недоуменно пожал плечами. Сказал, что еще не думал над этим вопросом.

– То есть мириться ты, паря, вижу, не хочешь? – уточнил дед Михей.

– Нет, почему же? Хочу.

– Да? Ну, тогда гони тридцатку! Выпьем мировую, потом пойдем, подеремся на кулачках до первой крови и расстанемся, как водится, добрыми товарищами… Ну что, идет?

Романов задумался. Против первого пункта мирового соглашения он в принципе не возражал: тридцать рублей – не та сумма, из-за которой стоило портить отношения с местным населением, но вот второй пункт – выпить самогонки с полоумным стариком, и особенно третий – подраться на кулачках до крови, его категорически не устраивали.

– Я, в общем-то, конечно, не против… – издалека начал он.

– Ну так, давай, не тяни!

– Но сначала мне бы хотелось поговорить с вами о камешках.

– О каких камешках? – хитро сощурив пьяные глаза, спросил старик.

– Вы знаете, о каких.

Прикрыв веки, дед Михей задумчиво покачал головой из стороны в сторону.

– Не, паря, так дело не пойдет. Я с врагами мирные разговоры не веду и о секретах не болтаю. Я их только товарищам могу шепнуть, да и то на ухо. А врагам – нет! Ни за что!

Романов хотел что-то сказать, но дед Михей, не дав ему раскрыть рот, рубанул ладонью воздух:

– Нет, я сказал! Гони тридцатку или вконец осерчаю!

– Ладно! – не выдержал Романов. – Но вы мне сразу все обязательно расскажите! Идет?

Дед Михей протянул руку. Пошевелил пальцами, как бы приманивая к себе затаившиеся в глубоком кармане-норе испуганные романовские червонцы, и сказал, что обманывать ему, обманутому, не с руки – сам давным-давно собирался кое-кого на чистую воду вывести.

Взяв деньги, старик сунул их в нагрудный карман пиджачка. Развернулся и быстрым шагом пошел прочь.

– Куда вы? – крикнул Романов. – Стойте! Вы же обещали!

Не останавливаясь, дед Михей прокричал, что возьмет бутылку и тотчас вернется.

– Душа, Васятка, горит, похмелья требует! Я щас! Мигом! Жди!

Романов хотел было вернуть его, потом подумал, что, похмелившись, старик будет более сговорчивым, и махнул рукой, дескать, ладно, так и быть, идите.

– Думаешь, он вернется? – посмотрев старику вслед, спросил Игорь.

– Не знаю… Я бы на его месте вернулся.

– Почему?

– Что значит «почему»?

Романов хотел сказать, что вдвоем пить самогонку гораздо приятнее, чем одному, но передумал – решил, что сыну-подростку этого знать еще не полагается.

Сказал:

– Потому что слово дал. А данное слово, кровь из носу, держать надо.

С сомнением покачав головой, Игорь вздохнул. Задумчиво поколупал деревянную стену ногтем и спросил, для чего он, отец, ищет того, кто забрал алмазы.

– Думаешь, он делиться с нами станет? Сомневаюсь. Я бы на его месте точно не стал. И никто другой тоже… А ты?

Романов сказал, что добровольно не стал бы делиться и он.

– Но! Если бы передо мной встала дилемма: лишиться малой части с тем, чтобы сохранить большую, или сберечь малую, рискуя потерять все то, что незаконно прибрал к рукам, я бы выбрал первый вариант.

И тут же, не давая сыну возразить, стал говорить о справедливости, о том, что найденные ценности надо возвращать тому, кто потерял их, в данном случае государству, и что он никогда не стал бы искать алмазы, если б тот, кто нашел их, не присвоил себе.

– Он поступил непорядочно – прав на эти алмазы у него не больше, чем у других… Другое дело, что заявить эти права никто, кроме меня, не может, потому что никто, кроме меня и деда Михея, не знает об их существовании. Я знаю и, значит, могу.

– Я тоже знаю, – сказал Игорь.

Получив подтверждения того, что он тоже имеет права на алмазы, Игорь принялся расспрашивать отца о том, как он поступит в случае, если присвоивший их человек откажется делиться малой частью с тем, чтобы сохранить большую, но осекся, услышав далекий женский крик.

– Что это? – вздрогнул он. – Откуда?

– Кажется, со стороны сельсовета.

За первым криком последовал второй, более громкий.

– Точно! Оттуда!

Не зная, что делать, Романов в беспокойстве посмотрел по сторонам. Потом махнул Игорю рукой и, призывая не отставать, побежал на голос.

* * *

На маленькой площади, огороженной с трех сторон деревянными домами, стояли две старухи. Одна из них – худая, с распущенными седыми волосами – кричала, другая, в очках, как могла успокаивала ее.

Одновременно с Романовыми на площадь выбежал высокий кряжистый старик, одетый в просторную белую рубаху, штаны военного покроя и кирзовые сапоги с короткими голенищами.

– Что?! Что такое?! – закричал он.

– Михей! – громко простонала простоволосая старуха.

– Что он, сучий потрох, опять натворил?

Простоволосая старуха хотела что-то сказать, но вместо слов