Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

Борис Аркадьевич поморщился, как бы говоря, что причина, скорее всего, кроется в другом, однако спорить не стал.

– Может, и это тоже в какой-то мере сказалось. Но все же главное заключалось в том, что вы, как сами вчера выразились, не верили, что умрете, и, значит, не слишком сильно подверглись давлению стресса.

– А звук? – вспомнил Романов. – Что за звук преследовал меня в тот день?

– Какой звук?

– Пугающий! Тревожный такой. Стонущий, стенающий, страшный! Он каждый раз начинался где-то в одном месте, в углу, потом проплывал мимо меня и заканчивался в другом… Ну, или не заканчивался, а продолжался… В общем, не знаю, как объяснить.

Всем своим видом показывая, что объяснять ничего не надо, Борис Аркадьевич радостно закивал. Включил свет, подбежал к музыкальному проигрывателю и, сунув в него какой-то диск, велел Романову сесть на стул между двумя аудиколонками.

Романов сделал так, как было велено. Сел на стул и, положив ногу на ногу, приготовился слушать.

– А теперь внимание! – сказал Борис Аркадьевич, прибавляя громкость.

В ту же секунду комната наполнилась кашлем и звуками скрипок. Потом к ним добавилось уханье бас-гитары и голос Юрия Шевчука.

– Я знаю, что это за песня, – сказал Романов. – «Белая ночь». Про Ленинград.

– Не отвлекайтесь!

Романов согласно кивнул, дескать, сделаю это с удовольствием. Однако на исходе пятой минуты прослушивания не выдержал и собрался спросить, к чему все это, как вдруг из-за его спины, оттуда, где находилась первая колонка, вместе с музыкой донеслись голоса загулявшей компании. Бесплотной толпой ночных духов голоса проплыли мимо него и, одарив напоследок пьяным женским смехом, исчезли во второй колонке.

– Ну что, – спросил Борис Аркадьевич, выключив проигрыватель. – Так звучал ваш голос?

Только теперь Романов догадался, для чего в подвале дома Максимовых, между постирочной и комнатой, в которой состоялся шутовской суд, стоял музыкальный центр, и ему стало даже как-то неудобно перед Борисом Аркадьевичем за то, что не додумался до этого сам.

– Да, – ответил он. – Примерно так. Звук, конечно, был другой, но принцип, похоже, тот же самый… Запугать хотели.

– Еще вопросы есть?

Романов отрицательно покачал головой: нет.

– Ну, тогда пойду спать, – зевнул Борис Аркадьевич. – А то я еще ни минутки не спал – все над вашей загадкой голову ломал… Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответил Романов.

Повернув голову, он посмотрел на свое отражение в окне, за которым невыспавшейся рожей горького пропойцы проступало хмурое утро, лег в постель и закрыл глаза.

* * *

Романову было стыдно перед Борисом Аркадьевичем за вчерашнюю пьянку. Стараясь не встречаться с ним взглядом, он, как только позавтракал, встал из-за стола и потащил Игоря на улицу.

На улице было безоблачно и тихо. В воздухе жужжали мухи, а под ними на земле проносились бесшумные тени ласточек-касаток.

Романовы перешли пыльную дорогу. Не зная, что делать дальше, остановились в тени какого-то деревянного строения – то ли недостроенного амбара, то ли полуразрушенного сарая – и прислонились к стене. Игорь вытащил из кармана карамельку. Засмеялся и, панибратски похлопав отца по плечу, сказал, что не ожидал от него такого.

– Чего? – нахмурился тот.

– Того! Хвастался, что днем никогда не пьешь, а сам, еще трех не было, надрался в хлам.

Романову не понравилось то, как с ним разговаривал сын. Сузив глаза, он злобно посмотрел на него и в двух-трех предложениях высказал все, что думал о его уме, способностях, талантах. Ткнул пальцем в побагровевшее лицо Игоря и добавил, что не соплячье дело полуграмотного малолетки судить о поступках взрослых людей.

– Понял меня? И вообще! Прежде чем кому-то делать замечания, научись правильно разговаривать! Что такое хлам, знаешь?

Опустив голову, Игорь промолчал.

– Не знаешь! – язвительно засмеялся Романов-старший. – А хлам, между прочим, это старые негодные вещи. Запомнил? Старые негодные вещи! И все! Никакого другого смысла! А ты что?

– Что я? – огрызнулся Игорь.

Хотел Романов ответить, но не успел – из-за угла то ли амбара, то ли сарая, в тени которого они стояли, вышел дед Михей. Пьяный, с взлохмаченной бородой, он, не замечая ничего вокруг, размахивал на ходу пустой бутылкой без этикетки и грязно ругался.

Увидев Романовых, остановился от удивления, потом картинно присел и, ухмыльнувшись, широко развел руками.

– Оп-паньки, кто к нам пожаловали! Романовы – жопы срановы. Привет!

– Я бы вас попросил, – понизив голос, сказал Романов, – не выражаться при детях.

Словно признавая свою промашку, дед Михей коснулся губ кончиками палец.

– Понял! Все, молчу. Самогонку будете?

Романов-младший – первый, к кому обратился старик, – ответил: нет.

– А ты? – протянул бутылку Романову-старшему.

– Я остатки не пью, – хмуро ответил тот.

– Зря. Вкуснящая вещь. Почище вашей амброзии.

Высоко подняв бутылку, он запрокинул голову и одним глотком выпил все, что в ней было. А поскольку было в ней совсем немного, старик даже не поморщился. Словно хвастая своей лихостью, он подмигнул Игорю и икнул.

– Выходит, вы подонок? – глядя на него ясными глазами, спросил Игорь.

– Чего? – не поверил своим ушам дед Михей.

– Подонок. То есть человек, который допивает остатки алкоголя – подонки, по-старому.

Игорь повернулся к отцу и вопросительно посмотрел на него, как бы спрашивая, все ли он в этот раз правильно сказал.

Михей с ревом: «Чего?!» бросился на него с бутылкой наперевес.

Романов схватил его за руки. Оттащил от сына и вырвал бутылку.

– А ну пусти меня! – закричал старик. – Убью! Ну, погоди у меня, Васятка! Дойдет и до тебя черед! Дай я ему только…

Сделав безуспешную попытку добраться до Игоря, он плюнул в него и следом принялся выкрикивать скабрезности сначала в его адрес – щенка с поганым языком, потом его матери, видимо, тоже большой поганки, бабки, прабабки – тети Дуси – и всех его близких родственников.

На дороге показались две полные старухи, одна из которых была в очках. Мелкими быстрыми шагами они подошли к ссорящимся мужчинам и, качая головами, громко заохали.

– А вы чего приперлись? – накинулся на них дед Михей. – А ну пошли прочь, потаскухи, пока вам тут тоже не перепало!

– Ах ты, бесстыдник! – застыдила одна – высокая дородная женщина в белом платке.

– Срамник! – другая.

– Думай, чего говоришь-то!

– Совсем ум пропил!

– Чтоб тебе, анчутка, лопнуть на этом месте!

– Тьфу на тебя!

– Это на тебя тьфу, карга старая! – ответил дед Михей. – Сама ты… – тут он употребил слово, возникшее при слиянии глаголов «блядити» с «блудити», – очкастая, и мужики твои – Димка со Степкой – тоже не лучше!

Не найдя слов от возмущения,