Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

– Хочешь, расскажу, куда на самом деле исчез этот самолет с прииска?

– Хочу.

– Тогда не говори глупостей и слушай! Едва взлетев, он, я так думаю, повернул на юг в сторону Кавказа или Средней Азии. Приземлился на временном, сооруженном специально для этого дела аэродроме в укромном местечке, где его быстро разобрали и сожгли. Пилотов с охраной закопали, как ненужных свидетелей, а алмазы развезли по подпольным ювелирным мастерским. Там их обработали, присобачили к ним бирки с какого-нибудь государственного заводика и пустили в розницу.

Малявин замолчал. Встал, подошел к окну и сказал, что его до глубины души бесит, когда люди вроде Клопова делают себе имя и деньги на вымысле и плутовстве.

– Ведь все, что я сейчас тебе сказал, он знает не хуже меня, но все равно продолжает лепить свой фильм.

– Никита! – после небольшой паузы тихо позвал Романов. – Ты только, пожалуйста, не обижайся.

– Что?

– Гляди, что у нас получается. Самородов видел самолет в тайге. И если допустить, что камешки, которые мы случайно нашли возле него, – алмазы, можно не сомневаться: этот алмаз родом оттуда – из нашего с ним детства.

– А ты уверен, что камешки, которые вы нашли в детстве, алмазы? Они что, такие, как этот из кармана Самородова?

Романов задумчиво пожал плечами.

– Да как тебе сказать… Я, честно говоря, уж и не помню, как они выглядели. Столько лет прошло.

– Вот! Это во-первых. Во-вторых… Даже если допустить, что вы на самом деле нашли алмазы и что Самородов понял это раньше остальных, зачем он взялся усложнять себе жизнь убийствами людей из «списка восьми»? Как это объяснить?

– Ну да, – согласился Романов. – Если бы он убивал только тех, кто знал о местонахождении самолета с алмазами, было б понятно, а так… Хотя, быть может, здесь и нет никакой связи – самолет отдельно, убийства отдельно.

Малявин вернулся к столу. Сел и, лениво постукивая ногтями по столу, сказал:

– Нет, Васенька, в реальной жизни с неба на людей не алмазы – бомбы с птичьими какашками падают, и еще эта… как ее… Божья кара, вот!

В комнату вошел Коновалов. Поинтересовался, долго ли они собираются сидеть здесь.

Романов с Малявиным вскочили на ноги.

– Что, можно ехать?

– Да все, кроме вас, уже давно уехали! Одни вы остались.

Романов похлопал себя по карманам – все ли на месте. Повернулся к Малявину и спросил: как и на чем он добрался до Мыскино.

Малявин ответил: на своей машине.

– Только я в город не поеду, даже не надейся. Я на дачу. Меня там жена со вчерашнего дня ждет.

Романов обратился к Коновалову с вопросом, куда едет он.

– На работу, куда ж еще, – вздохнул тот. – Садись, подвезу.

Они вместе вышли из дома. Попрощались с Максимовой, с Малявиным, решившим перед тем, как отправиться в дорогу, подкачать колеса, и сели в милицейскую «десятку».

Дорога до города вела через лес. Разглядывая выстроившиеся вдоль обочины высокие сосны, Романов думал о самолетах – одном пропавшем, другом найденном, о схожести их судеб и о том, что схожесть судеб могла быть простым совпадением, а могла им и не быть.

Сидевший за рулем Коновалов тем временем вовсю подтрунивал над Малявиным:

– Еще один артист выискался! Кому он тут мозги пудрит? Колеса, видите ли, решил накачать! Знаем мы, кого он решил накачать. Бабник!

– Вы, Борис Сергеевич, о чем, я не понял?

– Не о чем, а о ком! О друге твоем, Никите Ивановиче.

– А, ну да.

«Никита не верит в то, что у нас под ногами рассыпаны сокровища, – подумал Романов. – Это понятно. Непонятно другое: зачем Самородову и его шайке убивать людей. Если б они, скажем, убивали тех, кто знал о местонахождении самолета с алмазами, тогда б в этом был смысл: те, кто знал, после просмотра фильма Клопова сразу б догадались, что за камни они нашли в тайге, и растрезвонили об этом всему свету. Но он-то убивал совсем других. Таких, как Нина…»

Тут Романов вспомнил, что Нина как раз таки знала, где находился самолет, и теоретически представляла для Самородова опасность.

«Тогда таких, как меня… Впрочем, я тоже не подхожу, я тоже знал… Тогда таких, как Грушина. Уж она-то тут точно ни при чем».

– А эта тоже хороша, – продолжал подтрунивать Коновалов. – Мы ее, кстати, на всякий случай проверили, и оказалось, что ее в молодости три раза насиловали. Ты представляешь, Василий, три раза! Нет, ну один раз, я понимаю, со многими случается, два тоже куда ни шло, но три! Это ж как надо было себя вести и одеваться, чтобы тебя три раза насиловали! Правда, она тогда была не замужем, и звали ее…

Собрав на лбу складки, Коновалов задумался.

– Какая же у нее была девичья фамилия? Ах да, вспомнил! Зубарева!

«Зубарева, – мысленно повторил Романов. – Вышла замуж за Максимова и стала Максимовой… Так с женщинами часто бывает».

– Скажите, – спросил он, – я так понимаю, вы всех всегда проверяете, да?

– Ну не то чтобы всех и всегда, но иногда, да, бывает.

– Тогда, быть может, вы и Грушину проверяли? Как ее девичья фамилия?

– Грушина – эта та, что пожалела денег на лечение дочери? Нет, не проверяли. А чего ее проверять? Уголовное дело по факту смерти не возбуждалось, расследование не проводилось. Да и вообще…

– Что?

– Все, что надо, нам о ней давным-давно известно.

– Откуда, если не секрет?

Коновалов неожиданно засмущался. Пожав плечами, принялся тщательно поправлять воротник куртки, зеркало заднего вида, коврик под ногами. А когда понял, что Романов не отстанет, пока не получит ответа на свой вопрос, сказал недовольным голосом о том, что иногда им – при слове «им» он с таинственным видом прочертил рукой в воздухе полукруг – приходилось оказывать ей некоторые услуги.

– Понятно, – ехидно улыбнулся Романов. – Крышевали ее, товарищ капитан. И как вы только все успеваете?

– Ну зачем так грубо: крышевали! Просто помогали слабой женщине решать мужские проблемы. Ты же сам, как бывший бизнесмен, должен знать, что это такое.

Романов тяжело вздохнул.

– Да это я так, Борис Сергеевич… Просто сказал, без претензии.

– А девичья фамилия у Ольги была, как у тебя, – Романова. Умная, скажу тебе, баба, но… Дура необыкновенная! Как, впрочем, и все бабы. Даром что бизнесменша.

Романов почувствовал, как при этих словах к горлу подступил тошнотворный комок. Вспомнил,