Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

Понял, давай читай дальше… Темно в глазах, и стынет воля… Ага… За что мне, Бог, такая доля, из праха превратиться в прах… Еще есть? Читай еще… Мне больно, больно, что со мной… В моей груди не сердце плачет…

– Надо же, – перебил его Романов. – У меня тут в записной книжке Игоря Дмитриевича то же самое написано. Какое удивительное совпадение, Игорь Дмитриевич! Не правда ли?

Самородов бросил быстрый взгляд на него, потом на Коновалова. Широко улыбнулся и, резко развернувшись, выбежал из комнаты.

– Держи его! – крикнул Романов.

Все – Коновалов, Малявин, Романов, – мешая друг другу, ринулись за ним. Выскочили в коридор, скатились по лестнице со второго этажа на первый, пробежали несколько шагов и, уткнувшись во входную дверь, остановились.

– Что случилось? – вышла из соседней комнаты Максимова.

Коновалов спросил, видела ли она Самородова.

– Да. Минут пять-шесть назад мы разговаривали с ним.

– Из дома кто-нибудь сейчас выбегал?

– Нет.

– Точно?

– Точно. Я бы услышала… А что произошло?

Коновалов взял Малявина за руку. Подтащил к двери и строго-настрого приказал стоять здесь, никого из дома не выпускать.

– Так, что дальше… На всех окнах решетки. Значит, из окон он не выскочит. У двери сторож. Что еще? Ах да, черный ход.

Обернувшись к Максимовой, спросил, есть ли из дома еще какие-нибудь выходы и где они находятся.

– Есть один. Из кухни. Но я его еще вчера утром закрыла на ключ, чтоб пьяные не шлялись… Что-то не так?

– Все так.

Коновалов позвонил по телефону. Обрисовал тому, с кем разговаривал, ситуацию в доме и попросил на всякий случай захватить с собой кинолога с ищейкой.

– Ну, все! Теперь он от меня никуда не уйдет, – сказал, кладя телефон в карман. Поднял голову и закричал во весь голос: – Эй! Самородов, сукин ты сын! Слышишь меня? С тобой разговаривает капитан уголовного розыска Коновалов! Выходи! Тебе не выбраться!

Подождал, не будет ли ответа, и, обращаясь к хозяйке, тихо спросил, куда ведет коридор.

– Вниз, в подвал, – так же тихо ответила та.

– Оттуда другой выход есть?

– Нет.

– Нет? Отлично. Идем.

Из зала вышли актеры. Словно брошенные птенцы, они жались друг к другу и жалобно смотрели по сторонам в надежде на то, что их сейчас успокоят и все, что надо, объяснят.

– Что случилось? – еле слышно спросила Величкина. – Что с Игорем Дмитриевичем? Где он?

– Вы разве не уехали? – удивился Коновалов.

– Нет. Мы автобус ждем.

– Похоже на то, что ваш Игорь Дмитриевич убийца, – сказал Малявин.

Сложив ладошки у груди, Величкина горячо возразила:

– Этого не может быть! Мы же сами, своими глазами, видели, что Игорь Дмитриевич держал спичку в тот момент, когда убивали Пашу.

– В тот момент Пашу еще никто не убивал, – буркнул Романов. – В тот момент он декламировал чьи-то стихи. Точнее, продолжил декламировать после того, как их продекламировал ваш Игорь Дмитриевич. Вот, смотрите… – Он вынул из кармана записную книжку Самородова, раскрыл ее и прочел: – «Посвящение Н.Р. Мне больно, больно. Дрожь в руках. Темно в глазах, и стынет воля. За что мне, Бог, такая доля – из праха превратиться в прах…» Слышали? – сказал он, подняв указательный палец к потолку. – Из праха превратиться в прах! Те же самые слова вчера за столом произнес Самородов. А вот что дальше, слушайте… «Мне больно, больно, что со мной…» Помните эту фразу из уст якобы умирающего Павла? «В моей груди не сердце плачет, в моей груди меж ребер скачет облитый кровью шар земной. Ты обрекла меня на смерть, ты душу вынула из тела, а свет в конце тоннеля белый, и мне к нему еще лететь».

– Дайте! – Величкина вырвала из рук Романова записную книжку. Повертела ее, желая убедиться в том, что она принадлежит Самородову, и молча прочитала стихотворение. Потом так же молча вернула и, закрыв ладонями лицо, заплакала.

– Это что ж получается, – спросил Петр Ефимович. – Выходит, в тот момент они играли в стихи?

Романов согласно кивнул:

– Да. Сначала Самородов как бы невзначай обронил: «Из праха превратиться в прах». Потом Мишуков, обрадовавшись тому, что может блеснуть эрудицией, продолжил: «Мне больно, больно, что со мной?» – причем сделал это, как и полагается профессиональному актеру, с изрядной долей артистизма. Потом Самородов, воспользовавшись суматохой, которую сам же и вызвал, убил его в темноте.

– Но зачем?! – закричала Величкина.

– Затем что он убийца! – ответил Малявин. – Позавчера он лишил жизни Максимовых, теперь вот и до Мишукова добрался.

– Это все, Василий Сергеевич, из-за вас! – закричала Величкина.

Романов усмехнулся:

– Что вы говорите.

– Да-да, из-за вас! Это ведь вы написали эти дурацкие, эти пошлые стихи!

– Я?!

– Да! Вот же запись под стихотворением, видите… – Она снова вырвала из рук Романова записную книжку Самородова, открыла ее и прочитала: – Вася Романов. Август одна тысяча девятьсот семьдесят четвертый год. Деревня Зверёвка… Ну?

Романов почесал затылок.

– А я и не заметил, – сказал он. – Надо же.

– Да ты вообще лох! – засмеялся Малявин. – А стихи твои – как вострый нож…

Подняв голову, Коновалов прошипел: «Тихо там!» Прислушался к доносящимся из коридора звукам и махнул Романову с Максимовой рукой.

– А ну-ка, пошли за мной.

Он достал из-под пиджака пистолет. Поднял его стволом вверх и направился в конец коридора.

С первого этажа они спустились по деревянной лестнице в подвал.

– Что здесь? – прошептал Коновалов.

Справа шла длинная глухая стена, слева на равном удалении друг от друга виднелись в тусклом свете висевшей на шнуре голой лампочки три закрытые двери.

– Здесь, – Максимова показала пальцем на первую из них, – был когда-то склад. Что сейчас, не скажу, не знаю… Здесь, – показала на вторую, – мастерская. А здесь, – кивнула в сторону третьей, – раньше, до развода, стояла стиральная машинка. Я там стирала.

– Двери закрыты?

– Да нет, они вроде никогда не закрывались… От кого?

Показав жестом, чтобы все отошли в сторону, Коновалов толкнул ногой первую дверь. Вбежал в комнату и, чуть присев, повел пистолетом из стороны в сторону.

– Ну что? – из коридора спросил Романов.

Коновалов ответил:

– Пусто.

– Войти можно?

– Входи.

Романов переступил порог. Включил свет и ахнул.

Покрытые зеленым сукном столы, задрапированные гобеленами стены, оплывшие свечи в бра выглядели почти так, как они выглядели во время заседания высшего суда.

– Ты чего? – покосился на него Коновалов. – С тобой все в порядке?

– Да.

– А чего кряхтишь, как пьяная старуха?

– Я узнал ее.

– Кого? Комнату?

Согласно кивнув, Романов сказал, что здесь состоялся суд, о котором он рассказывал.

– Да ты что! – Коновалов с интересом посмотрел по сторонам. Заглянул под столы и, выпрямившись, хмыкнул. – Надо