Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев

Романов сидел затаив дыхание. Он слушал эти слова, этот голос, как истосковавшийся по живой музыке меломан слушает долгожданный концерт любимого исполнителя – не шелохнувшись, боясь отвлечься и пропустить самое яркое место.

«Я не ошибся, дружок, это ты… ты… Ну, произнеси же слово “скальпель”, чтобы окончательно поверить в то, что я не ошибся».

Не дождавшись от Мишукова других слов, пожал плечами: дескать, нет так нет, и сказал, что он в этом не виноват – игра такая.

– Меня попросили сказать, кого я подозреваю в убийстве Максимовых, я и сказал.

– Тогда уж позвольте и мне, Игорю Дмитриевичу, два слова! – раздался веселый голос Самородова. – Меня тут тоже упомянули всуе. Почему, не знаю, но, надеюсь, скоро выясню. Василий Сергеевич, кто не знает, мой старый товарищ, и, думаю, в самое ближайшее время мы с ним уладим это недоразумение… На этом тему предлагаю считать исчерпанной и, если есть желание, продолжить игру.

– Есть желание! Есть! – раздалось с разных сторон. – Давайте еще поиграем, только же начали!

– Тогда, Василий Сергеевич, твой ход, зажигай спичку.

Кто-то с другого конца стола бросил в сторону Романова спичечный коробок. Романов нащупал его на столе, вынул спичку и зажег.

Сделав полукруг от одного края стола к другому, огонек погас в неуклюжих пальцах Коновалова. За столом снова зашумели. Актеры надеялись на то, что им удастся разговорить капитана милиции так же, как несколькими минутами ранее удалось разговорить Романова, однако не тут-то было. На все вопросы Коновалов вежливо отвечал либо на английский манер – no comments, либо предлагал задавать следующий вопрос, либо, когда давление усиливалось и отговорки не помогали, ссылался на правило игры, гласящее, что лгать нельзя, а правду говорить необязательно.

Промучившись с Коноваловым десять минут, ему предложили зажечь спичку, что он с удовольствием и сделал.

«И чего я, идиот, не поступил так же? – подумал Романов. – Вечно я, как в бочке затычка, лезу куда не надо, за что и страдаю вечно».

Пока огонек плыл по кругу, разговор зашел о смерти. Получив спичку, Самородов поднял ее до уровня глаз и, задумчиво глядя на пламя, сказал, что жизнь по своей сути жестока, а смерть беспощадна, – сегодня он играет с Мишуковым в стихи и пьет водку, завтра, может такое случиться, из праха превратится в прах…

На секунду в комнате возникла пауза. Потом вдруг раздался горловой стон и чей-то сдавленный голос выдохнул:

– Мне больно… больно… Что со мной?

– Кто?! Что?! – вскочил на ноги Самородов. Спичка с огоньком выпала из его рук, и комната погрузилась во мрак. – Что случилось?!

Раздались крики, шум, требования включить свет, стук падающих стульев, ругательства, мат. Романов бросился к тому месту, где находился выключатель. Нащупал его, хотел нажать, но был кем-то сбит с ног. Тут же вскочил, снова нащупал и что есть силы надавил на клавишу. Комната взорвалась ярким светом. Романов бросил взгляд себе под ноги, туда, где, держась за нос, сидела на полу Величкина.

– Вы чего? – стонала она. – Больно же!

Романов извинился. Помог ей подняться, потом посмотрел в сторону стола, где над чьим-то телом уже столпись люди, и крикнул:

– Борис Сергеевич! Что там?

Коновалов медленно поднялся с корточек. Выпрямился во весь рост и, вытирая ладони носовым платочком, буркнул:

– Все, блин. Кранты Мишукову.

– Что?!

– Что? Что? Убили его, вот что!

Величкина громко ахнула. Прижала к щекам ладони и, не отводя от Коновалова испуганного взгляда, прошептала:

– Его убили… он сказал. И на щеке слеза блестит. Он в школе час назад узнал, что Лермонтов убит.

Потом подумала немного и добавила:

– Игорь Шкляревский. Два – ноль.

* * *

За окном стало совсем светло. Туман, оставляя за собой еле заметную щетинку травяных побегов, скатился к ложбинке, и на голых ветках, стократно отражая солнце, заблестели крохотными бриллиантиками капельки влаги.

Малявин спал, Романов лежал, задумчиво разглядывая потолок, Коновалов сидел на подоконнике и выводил на листе бумаги план комнаты, где произошло убийство Павла Мишукова.

Бросив взгляд за окно, Коновалов потянулся. Выключил настольную лампу и громко зевнул.

– Ты не помнишь, – спросил Романова, – где сидел этот маленький хорек Сучилин?

Романов хотел сказать: он все помнит, не помнит только, когда это они успели перейти на «ты». Потом подумал, что, может быть, действительно этого не помнит, и ответил, что Сучилин сидел рядом с Величкиной.

– А Величкина, стало быть, сидела рядом с тобой. Так?

– Да.

– А Багиров где? Рядом с Савдуниным?

– Кто такой Багиров? И кто такой Савдунин?

– Савдунин – это старик, Багиров – мужик.

Романов чуть не прыснул со смеху:

– Ну, вы и объяснили, Борис Сергеевич. А Величкина, следуя вашей логике, это баба. А Коновалов – офицер милиции.

– Да. Коновалов Борис Сергеевич – офицер милиции! Честь имею!

– Ладно, давайте еще раз. То, что старик – это Савдунин, я понял, он тут один такой. А кто такой Багиров?

– Я же объяснил – мужик! Он тоже тут один, если не считать Самородова. Смотри! За столом во время игры находилось тринадцать человек, включая меня, тебя и Малявина. Нас сразу отчекрыживаем, остается десять. От десяти отнимаем четырех женщин – Леночку Толмачеву, Марию Величкину, Екатерину Трусько и Надежду Маркову…

Романов перебил Коновалова. Спросил, кто такие Екатерина Трусько и Надежда Маркова.

– Это те, кто весь вечер ни на шаг не отходили от Самородова?

– Да. Так вот, от десяти человек отнимаем четырех женщин и получаем шесть особей мужского или, если верить Леночке, почти что мужского пола. Дальше от шести отнимаем один труп, он уже ни на что не годен, Петра Савдудина, его тоже нельзя назвать мужиком в полном смысле этого слова, и двух пацанов – Сучилина и Гнедых…

– Гнедых, я так понимаю, это юноша с жидкими усами?

– Ага. В итоге у нас остаются двое мужчин – Самородов и Рудольф Багиров. Кто такой Самородов, надеюсь, объяснять не надо, а вот…

– Ну, все-все, я понял, – перебил Романов. – Багиров – это тот, кто играл Уильяма Генри Блора в «Десяти негритятах». Так бы сразу и сказали.

– А я тебе так сразу и сказал: мужик.

– Да какой он на фиг мужик, – раздался заспанный голос Малявина. – Засадил невинного человека в тюрьму, а тот через год умер. Разве так настоящие мужики поступают?

Коновалов от удивления застыл с поднятой над столом шариковой авторучкой.

– Кто посадил? – спросил он. – Багиров?

– Какой еще Багиров? Блор! Бывший полицейский