Дневник убитой женщины - Николай Иванович Леонов

— небольшой турецкий кофейничек. — Адвокат должен быть дотошным и подозрительным. Как полицейский. — И она покосилась на Гурова, а затем продолжила рассуждать: — Хотя зачем кому-то выдавать себя за дочку Казарновской, ведь есть генетические тесты?

Ай, «поломойка»! Нет, эта женщина, которая, с ее слов, драит полы с четырнадцати лет, определенно что-то скрывает в своей биографии. Швецова от природы одарена смекалкой и сообразительностью, но эти качества явно смогли развиться в интеллект, который дополнила эрудированность. Надо полагать, родители в свое время много занимались с юной Виолеттой и привили ей любовь к знаниям, благодаря чему (и вопреки жизненным неурядицам) Швецова сохраняла логическое мышление и начитанность.

С разрешения женщин Гуров присел на табуретку.

— Скажите, почему вы поверили Инне? — полюбопытствовал он. — Просто хватило посмотреть на ее общение с Мариной?

— Ну да, — слегка озадаченно сказала Сняткова, не совсем понимавшая, какого ответа ждет от нее оперативник.

— Если быть до конца откровенной, то окончательно я поверила, когда убедилась, что девочка слегка ненормальная, — более подробно объяснила свою мотивацию Швецова, сопровождая свои слова смущенной улыбкой. — Явно же с заторможенным развитием и не притворяется. Таких мошенниц не бывает.

— Вот-вот, дурочка она была, совсем дурочка, — согласилась кухарка, покрутив пальцем у виска, а затем схватила со стола ложку и поднесла к лицу Гурова со словами: — Даже ложку держала как ребенок малый. Никакой хитрости ни в лице, ни в поступках. Девчонку, наверное, похититель по голове пристукнул, когда забирал, вот она дурочкой и выросла.

Максимально упрощенный взгляд на случившееся, но при этом на текущий момент — единственно правильный. Гуров с Крячко и остальным угрозыском тоже склонялись к версии, что девочку «по голове пристукнули», а если точнее — бедняжка, попав в плен, перенесла сильнейшую моральную травму, нарушившую развитие хрупкой детской психики со всеми вытекающими последствиями. Примечательно, что окружающие склонялись к той же версии, что и специалисты.

— Большое спасибо, — поблагодарил Гуров прислугу, — мне было важно услышать ваше мнение.

— Ох, ладно, вы тут продолжайте, а я пойду прибираться, если ко мне других вопросов нет, — вздохнула домработница, вновь поправив на себе униформу.

— В общем, возвращению Инночки все обрадовались, — заверила повариха, — даже Калугины, хотя на этих двоих никогда бы не подумала. Аж не верится, но они чуть ли не с головы до пят девочку облобызали. Ни с кем такими добрыми и приветливыми не были, даже с Мариной Игоревной.

— Это верно, я и сама удивилась, — вмешалась Швецова, которая так никуда и не ушла, задержавшись послушать слова подруги.

— Ты еще здесь, грешница? — подбоченившись и сделав нарочито строгое лицо, с легким баском спросила кухарка. Было видно, что Сняткова кривляется, верно, припомнила мем из какой-нибудь комедии. Правда, Гуров эту фразу не узнавал.

Домработницу шутка (если это была шутка) не повеселила. Женщина не то что не улыбнулась, наоборот — нахмурилась и побелела, по ее шее поползли красные пятна.

— Не произноси никогда этих слов! — сердито процедила Швецова. — Меня от ее фразочек тошнит, ты же знаешь.

Стало быть, дело не в комедии. Повариха кого-то передразнивала. Кого-то, кого обе женщины презирали и ненавидели, причем домработница в большей степени. Молниеносно перебрав в уме возможные варианты, Гуров понимающе спросил у женщин:

— Что, сильно достает вас Александрина Константиновна?

Домработница ничего не ответила. Она отвела взгляд, сжала губы и принялась с избыточным усилием запихивать в мешок для грязного белья использованные кухонные полотенца.

— Ох, вредная баба, слов нет! — разоткровенничалась словоохотливая кухарка. — Знала бы я, что меня не вычислят, давно бы ей слабительного в еду подсыпала. Хабалка! Наглая, как танк. Ходит тут вечно, командует, выискивает, к чему бы придраться, и находит. Уж как распечь умеет за малейшую ошибочку. А чаще всего не за ошибки, а просто так, от нечего делать. Хочет быть в каждой бочке затычкой. Например, ясно видела, что я фарш для пирожков крутила, тесто еще не поднялось. Так она на меня накинулась и пилить принялась: почему, мол, тесто не раскатано? Сначала, дескать, надо тесто раскатать, а потом фарш крутить. Ну не заноза? Не умеешь готовить, так не суйся на кухню со своими поучениями. Или сама вставай кашеварить, раз такая умная.

— Умная, как утка, — ворчливо бросила через плечо домработница, не переставая хлопотать по кухне.

— Каждый день от нее нагоняи ловлю, аж до крика доходит, — продолжала жаловаться повариха. — Положа руку на сердце, говорю вам, забодала она всех нас. От меня скоро мужик мой сбежит. Я здесь нервы намотаю, а куда негатив девать прикажете? Разумеется, домой несу, на муже отыгрываюсь. И не хочу, конечно, а само собой получается. Срываюсь, ничего не могу поделать.

— Не ты одна, — вновь вставила комментарий домработница, не поворачиваясь в сторону подруги. — Я свою дочку донимаю, запилила бедную.

— И ладно бы зараза просто покусывала, как обычные ехидные бабы делают, — не могла остановить поток жалоб кухарка, — так нет, она каждую придирку в проповедь превращает. У нас в этом доме имен нет, Барыня обращается к нам только так: «Грешницы!» Это, скажите на милость, с какого бодуна я грешница? Когда и с кем нагрешить успела, а? Пока фартуком потную рожу у плиты вытирала?

— Уж не грешнее этой змеюки, — буркнула Швецова, трясущимися от гнева руками раскладывая глаженые полотенца по ящикам. — Вечно ругает меня за лень, а то и пытается в воровстве уличить или в разврате. Каждый день унижения. Мне полтинник стукнет скоро, а меня отчитывают, словно девчонку последнюю.

— По себе судит. Хозяйский-то кошелечек кто пылесосит? Она, голубушка, да на какие суммы! На миллионы! — торжествующе провозгласила Сняткова. — А что касается разврата… Знаете, что скажу? Для нее секс — больная тема. Видно, что Барыня и сама не против от своего плюгавого налево гульнуть, да вот только никто на эту страшную корову не польстится. Вы ее видели? Нет? Ну-ну… Поздравляю, у вас все впереди!

— Натуральная Кабаниха! — подтвердила домработница.

Гурову не удавалось ни слова вставить, впрочем, он и не пытался перебивать женщин. У бедняжек изрядно накопилось внутри, и дремавший вулкан пробудился, обильно изливая повсюду клокочущую лаву. Пусть выскажутся, опустошат огнедышащее нутро, заодно помогут составить представление о Калугиных. В целом рассказ прислуги отличался от информации Игнатьевой лишь большей эмоциональностью, негативная оценка же, данная Александрине Калугиной, совпадала практически один в один.

— Ладно бы ужалила да уползла, как змеюка в нору, — понесло кухарку. — Нет, словесных издевательств гадине мало. Когда еда ей не нравится, она выбрасывает все из тарелки на стол или на пол. Порой посуду бить начинает. Может выплюнуть еду на скатерть. Раз, а то