Мы сотрем ваше прошлое - Анита Гамильтон

Туфли хотя бы не требовали эмоционального анализа. Они были потрясающими. И неприлично дорогими. Люси достала их из коробки, зачем-то посмотрела на ценник, который не выбросила, и решила, что после знакомства с Генри ее представления о допустимой стоимости обуви подверглись необратимой нравственной деградации. Каблук был выше, чем она обычно носила, кожа мягче, чем имела право быть у предмета, которым ходят по нью-йоркскому асфальту, а на ноге они выглядели настолько хорошо, что Люси была готова пересмотреть некоторые взгляды на капитализм.

— Инвестиция, — сказала она самой себе и прошлась до зеркала.

Лавандовое платье. Кулон Генри. Туфли, которые стоили больше, чем когда-то весь ее приличный гардероб.

И голая левая рука.

Вот здесь оправдания закончились.

Кольцо лежало в маленьком кармане сумки вместе с ключом от квартиры Джессики, старой помадой и чеком из аптеки, который Люси все никак не выбрасывала. Она достала его, положила на ладонь и некоторое время просто смотрела на камень.

Шутка не придумалась.

Последние два дня Люси прекрасно обходилась без окончательных решений. Эл была жива, и вместе с облегчением исчезла самая страшная часть того, что она бросила Генри в лицо на кухне Джессики. Остальное осталось. Маттео все еще был мертв. Он спрятал «Лаванду» в ее одежде, снова решил за нее, что именно считается безопасностью, а что — допустимым риском. Ни одна из этих вещей не стала меньше только потому, что Эл появилась на собственных поминках в леопардовом халате.

Люси все еще злилась.

Просто теперь злость перестала помогать.

Без нее осталось то, что обнаружилось еще в мастерской Фрэнка, когда Генри стоял у дальнего края верстака и не приближался без необходимости. Она скучала.

По нему, а не по машине с водителем, ресторанам, квартире на Манхэттене или тому абсурдному удобству, с которым Генри мог решить проблему, обычно создав по дороге еще две. Люси скучала по его голосу утром. По сухому «мисс Спринг», когда она особенно сильно действовала ему на нервы. По совершенно серьезному лицу, с которым он выслушивал ее рассуждения о пятнах крови, средствах для плиток и чужих коврах. По тому, как автоматически оказывался с внешней стороны тротуара. По его запаху, когда она засыпала рядом. По той редкой улыбке, которую каждый раз хотелось вызвать еще раз.

По тому, как он смотрел на нее.

Даже по вещам, за которые хотелось ударить его чем-нибудь тяжелым, она тоже скучала, и это было настолько унизительно, что Люси решила никогда в таком не признаваться Эл.

Она повернула кольцо на ладони.

С ним все было еще глупее, чем с платьем и кулоном. Кулон Генри подарил ей сам, без контракта и зрителей. Платье прислал сегодня. А кольцо вообще появилось потому, что на Саратоге им понадобилась помолвка, в которую должны были поверить люди за соседними столами.

Люси тогда поверила меньше всех.

По крайней мере, ей так казалось.

Она вспомнила Генри на одном колене, собственное желание придушить его прямо перед Бьянки и то, как быстро весь ипподром принял их за настоящую пару. Потом были аплодисменты, шампанское, его рука у нее на спине и кольцо, которое почему-то очень быстро перестало ощущаться чужим.

Вот это сейчас раздражало.

Можно было продолжать называть все это привязанностью, привычкой, сексом, последствиями нескольких недель хронического стресса или временным помутнением рассудка после слишком близкого знакомства с организованной преступностью. Люси перебрала варианты и поняла, что занимается ровно тем же, чем на работе, когда клиент просит попробовать еще одно средство на пятне, которое уже однозначно не вывести.

Это пятно уже ничем не стереть.

Люси любила Генри Сноу.

Она замерла с кольцом между пальцами.

Вот, значит, что это было.

Не Саратога. Не контракт. Не секс в Роттердаме и Париже и не кольцо за сумму, которую Люси по-прежнему предпочитала не знать. Даже не тот момент, когда Генри убил человека, защищая ее, потому что именно с этим она пока совершенно не понимала, как жить. Все началось раньше — где-то между первым кофе в утро их знакомства и первым трупом.

И все ее воспоминания об их моментах означали слишком очевидную вещь.

Она любила его уже какое-то время.

Просто до сегодняшнего вечера очень успешно называла это иначе.

— Черт, — тихо сказала Люси.

Вот это уже звучало правдоподобнее.

Любовь, как выяснилось, ничего не решила. Это было даже немного возмутительно. Генри не стал менее виноватым, Маттео — менее мертвым, а их последняя ссора не исчезла только потому, что Люси наконец разобралась в собственных чувствах.

Но теперь хотя бы стало понятно, почему она все еще стояла здесь в вещах, которые он ей прислал.

И почему последние две минуты держала кольцо вместо того, чтобы убрать его обратно в сумку.

Люси надела его.

Камень коротко поймал свет. Она повертела рукой, привыкая к знакомому весу, потом взяла клатч и пошла к двери. Объяснять Генри, что именно это означает, она пока не собиралась.

Пусть в этот раз сам подумает.

Генри в темном костюме ждал возле машины и застегивал пиджак. Услышав ее шаги, он поднял голову. Его взгляд скользнул по платью, задержался на талии, поднялся к кулону. Лицо почти не изменилось, только пальцы так и остались на незастегнутой пуговице, и Люси уже собиралась поздравить себя с маленькой победой, когда подошла ближе и прошла мимо него к открытой двери машины.

За спиной было тихо.

Люси взялась за край двери и обернулась. Генри смотрел на нее. Точнее, мгновение назад совершенно точно смотрел на ее спину. Теперь взгляд снова находился там, где приличному человеку полагалось его держать, а лицо выражало безупречную британскую невозмутимость, которой Люси давно перестала верить.

— Что?

— Ничего.

— Сноу.

Генри медленно выдохнул и закончил наконец с пиджаком.

— Я пытаюсь вспомнить, насколько хорошо представлял конструкцию этого платья на вас, когда его выбирал.

Люси повернулась чуть сильнее, прекрасно понимая, что делает.

— И?

На этот раз его взгляд опустился совершенно сознательно.

— Представлял.

Вот за это она его и любила.

Мысль пришла уже без сопротивления, почти буднично, и Люси едва не рассмеялась от того, сколько времени потратила на борьбу с тремя словами, которые после первого признания самой себе вдруг перестали казаться катастрофой.

Генри подошел и открыл дверь шире. Теперь он оказался так близко, что Люси почувствовала знакомый запах мяты и табака, но все же не приблизился настолько, чтобы коснуться ее без разрешения. Его