Мертвые души не поют - Юсси Адлер-Ольсен

Якоб просто не мог пройти мимо. Он хотел услышать от Томми извинения за то, что они сделали с ним тогда. Они не виделись с того декабрьского дня в кабинете хормейстера. Каждая секунда того кошмара 1989 года была выжжена в памяти Якоба, и он не сомневался, что Томми помнит его так же отчетливо. Что его самого мучают угрызения совести.

И Якоб подстерег его. Без лишней агрессии. Когда около одиннадцати вечера Томми поднялся из-за стола и пошел в туалет, Якоб последовал за ним, встал у соседнего писсуара и негромко произнес: «Томми... Сколько лет, сколько зим».

Но этот паршивый Томми лишь скользнул по нему осоловевшим взглядом и процедил сухое «привет».

Тревога закралась в душу Якоба прямо там, у писсуара. Как журналист он лучше многих знал, как знаменитости общаются с людьми, пытающимися подойти слишком близко. Всегда настороже, всегда слегка высокомерно. Но Якоб не был навязчивым фанатом. Он просто хотел услышать слова извинения.

— Наша последняя встреча была не самой приятной, ты ведь помнишь? — попытался он снова, но в глазах политика не мелькнуло и тени узнавания. Напротив.

Он застегнул ширинку резким раздраженным движением. Хмельное благодушие на его лице сменилось брезгливостью.

— Послушай, я здесь как частное лицо, так что не мог бы ты... — Томми отмахнулся от него, точно от назойливой мухи, и подошел к раковине.

— Я хочу поговорить всего минуту, — настаивал Якоб. Он встал у соседней раковины и открыл кран, но тот оказался неисправен: напор воды ударил в раковину, обдав брызгами и его, и Томми.

— Да черт подери! — прошипел Томми, разглядывая мокрые брюки. — Да пойми ты наконец. Мне сейчас неинтересны ни твои гениальные идеи, ни твои болячки. — Он сорвал запятнанный водой галстук и запихнул его в карман. — Напиши мне на почту, как все нормальные люди.

Он развернулся, чтобы уйти, но Якоб крепко схватил его за руку. — Ты не помнишь меня? Ты должен меня помнить!

Томми посмотрел на него, их взгляды встретились на долгие три секунды, после чего политик резко вырвал руку. — Знал бы ты, сколько таких идиотов я встречаю каждый день, — прорычал он и вышел.

Якоб остался стоять посреди растекающейся по полу лужи, не в силах пошевелиться.

В глазах Томми не было ни намека на узнавание. И в душу Якоба медленно заползло унизительное осознание: этот человек растоптал его жизнь, лишил уникального дара, лишил единственной радости и будущего — и даже не помнил его лица.

Он на негнущихся ногах дошел до машины. Единственным желанием было уехать как можно дальше. Он надеялся, что выпил не так много, чтобы не справиться с управлением, но уже через полкилометра понял: он пьян в стельку. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, к тому же сильно хотелось в туалет. Он свернул на лесную просеку, встал между деревьями и мочился, рыдая во весь голос, чувствуя, как теряет контроль над собственной жизнью. И дело было не в том, что проливной дождь промочил его куртку насквозь — просто мир рушился у него на глазах. Всё в нем было несправедливо. Никто никогда не отвечал за свои поступки. Были лишь победители и проигравшие, и победители всегда держались друг за друга, а он, Якоб, родившийся с великим даром, умрет никчемным неудачником. Тот единственный шанс подняться над серой массой у него отобрали еще в детстве.

Именно тогда, когда он стоял на опушке леса, на дороге показались виляющие фары темно-синего «Форда Ка». Якоб знал, что впереди крутой поворот, а машина неслась на безумной скорости. Лицо Эккерта мелькнуло бледной маской за пассажирским стеклом, а секунду спустя раздался грохот. Сухой, резкий удар металла о податливое дерево.

Всё смолкло, только дождь продолжал шуметь, словно пытаясь смыть следы трагедии, свидетелем которой только что стал Якоб.

Он до сих пор не знал, почему стал снимать происходящее на телефон вместо того, чтобы позвонить в службу спасения. Наверное, сработала привычка из тех времен, когда он работал криминальным репортером. Если бы действующий министр здравоохранения погиб в аварии, снимки разбитой машины принесли бы ему кругленькую сумму от какого-нибудь желтого таблоида. И Якоб без малейших угрызений совести прикарманил бы эти деньги.

Но Томми Эккерт уцелел. Он даже не был ранен — в этом Якоб убедился, когда политик спустя мгновение вывалился из машины и поспешно, трусливо скрылся во тьме.

Когда Якоб осторожно приблизился к искореженному «Форду Ка», его внимание привлек предмет на дороге. Это был галстук Эккерта — тот самый дорогой шелковый галстук, который тот в ярости сорвал с себя в туалете. Теперь он лежал в грязи, измятый и испачканный кровью.

Внутри салона сидела молодая женщина. Ее зажало в кресле, ноги, скорее всего, были раздроблены, она неподвижно лежала, уткнувшись лицом в сработавшую подушку безопасности. Ее глаза были широко открыты, но она не видела его — ее взгляд скользил мимо Якоба, устремляясь в пустоту.

Якоб натянул перчатки, подобрал галстук, обмотал его вокруг ручки и осторожно приоткрыл дверцу. Просунув руку внутрь, он коснулся ее предплечья, безвольно свисавшего у рычага коробки передач. Нащупать пульс на тонком запястье через перчатки было невозможно, но вдруг он заметил: из ее приоткрытых губ вырываются слабые облачка пара. Он приблизил ухо к ее лицу и понял, что в эту секунду только он решает, жить ей или умереть. Ощущение этой безграничной власти было невероятным и одновременно интимным. Он чувствовал тепло ее щеки, слышал ее прерывистые, судорожные вздохи. Ей было страшно. Тогда он взял ее за руку и запел для нее «Хвалите Господа» — исполнял эту длинную сольную партию раз за разом, пока она не перестала дышать.

В этом было своего рода величие. Когда всё закончилось, он вернулся в свою машину, уехал в глубь леса и дождался утра, пока не протрезвел достаточно, чтобы сесть за руль.

Той ночью он так и не уснул, а все последующие дни ходил как в тумане. Он чувствовал небывалую легкость, силу и счастье. Писалось ему как никогда легко. В груди всё горело, а голос полностью преобразился — словно исчезли все былые травмы связок и психологические барьеры. Он звучал бархатисто и глубоко. Два дня спустя в душе он смог взять ноту, о которой уже и мечтать не смел.

Пусть всё случилось и не совсем так, как он планировал,