Дети волков - Вера Бук

дыхание. Греко был первым, кому я рассказала о своей находке, и я не знала, почему решила довериться именно ему, а не Саймону, ведь раньше я всегда первым делом сообщала обо всем ему. Может быть, потому что Греко спокойно выслушал мой рассказ о тебе и твоей дочери, Джули. Может быть, потому что он не сказал: «Тебе нужно остановиться, Смилла!» – имея в виду тебя.

Я наблюдала за Греко, за тем, как он внимательно читал список, снова и снова хмурясь.

– Мадер, – бормотал он.

– Это имя тебе о чем-нибудь говорит?

Он поколебался, затем вернул мне список.

– Нет.

Я подождала, потому что его мимика и жесты совсем не были похожи на «нет», они скорее напоминали крик «да!». Он откашлялся.

– Он мне кое-кого напоминает, – осторожно исправился он, – но, может быть, только потому, что кассирша упомянула серые глаза. И еще ты сказала, что их имена часто были производными от настоящих имен. Пусть по списку и ясно, что не всегда.

Он взмахнул рукой, как бы отмахиваясь от собственных мыслей. Но я видела, что от имени «Мадер» ему явно стало не по себе.

– Если ты думаешь, что твоя история покажется мне абсурдной, то просто вспомни, что дочь моей подруги, пропавшей десять лет назад, перебегала дорогу перед моей машиной вместе с волком!

Я хотела пошутить, но он оказался слишком погружен в свои мысли, чтобы улыбнуться. Должно быть, он вспоминал что-то очень мрачное, потому что его лицо посуровело.

Он облокотился на собственные колени и принялся разминать руки.

– Мадрайтер, – наконец сказал он. – Он был первым пациентом, по которому мне пришлось писать судебный отчет. Я уже знал его по многим сеансам и встречам тет-а-тет… или, по крайней мере, мне казалось, что знал. Он был образованным, проницательным, никогда не опаздывал на наши встречи… И его прогресс в терапии был впечатляющим. Когда его адвокат подал ходатайство о досрочном освобождении на основании примерного поведения, я подписал его без колебаний. Я засвидетельствовал в суде, что, по моему мнению, этот человек не представляет особой опасности для общества, и подтвердил это в письменном виде. Я был очень горд. Не только отчетом, но и своим успехом в работе с этим пациентом. Как будто только благодаря моим сеансам он превратился из насильника в праведного гражданина. Ну, а потом его выписали.

Греко покачал головой. Он все еще сидел, наклонившись вперед, и рассматривал собственные руки.

– Он слетел с катушек, – сказала я. И тут Греко впервые посмотрел на меня.

– Не просто слетел, – произнес он. – Мадрайтер избрал для своей извращенной карьеры совершенно новое направление. Он понимал, что его главной ошибкой после первого изнасилования было оставить жертву в живых, поэтому он перешел на изнасилования и убийства при первой подвернувшейся возможности. Потребовались годы, чтобы поймать его, годы, в течение которых Мадрайтер совершенно невинно приходил ко мне на сеансы терапии, и мы говорили о его выздоровлении. Когда полиция наконец нашла тело женщины и связала его с ним, было уже слишком поздно. Они больше не могли его отследить. Оказывается, он сумел мастерски одурачить не только своего психиатра, но и целое отделение полиции. Весь год он оставлял ложные следы, а когда ему надоела игра в кошки-мышки, скрылся.

Я выпрямилась на стуле. Джули, пазл складывался слишком хорошо…

– Что значит скрылся? Его не нашли? До сих пор?

Он с горечью покачал головой.

– Я тогда так сильно начал сомневаться в своих суждениях, что чуть не бросил карьеру.

Наверное, мне следовало сказать Греко, что он не должен был винить себя. Что кто угодно мог совершить такую же ошибку. Но мой разум был слишком занят мыслями о том, что значили слова Греко для дела о поселении и для твоего исчезновения, Джули.

– Давно это было? – наконец спросила я, потрясенная новой информацией.

– Почти восемь лет назад.

И тут я вдруг поняла, о каком деле он говорил. Дело Мадрайтера и спровоцированная им полицейская погоня в то время очень широко освещались в прессе. Помнится, я тогда сидела в приемной какого-то врача, а на экране телевизора как раз крутили экстренный репортаж о тех событиях. И как после него мои родители старались ограждать меня от новостей, чтобы не травмировать еще больше. Я также помнила, как позже вечером сидела на лестнице в пижаме и слышала, как отец разглагольствовал внизу, в гостиной. Он не понимал, как какой-то мудак-эксперт мог дать насильнику положительное заключение и выпустить его тем самым на свободу. Для моего отца всегда было трагедией, когда система правосудия выпускала на свободу преступников, которых он и его коллеги арестовывали с таким трудом. Если бы он знал, что этот мудак-эксперт сейчас сидел в моей комнате…

– Но, как я уже сказал, возможно, это просто совпадение, – прервал мои размышления Греко. – Между Мадером и Мадрайтером очень большая разница!

– Но ты сказал, что он подходит под описание.

– Мне кажется, что высокий рост и серые глаза могут быть у сотни людей.

– Но где еще прятаться преступнику, если не в поселении?

– Не знаю, некоторые бегут в Таиланд или Мексику, Смилла!

Нас прервал робкий стук в дверь.

– Папа, прости, но не сейчас! – закричала я.

– Это я, – за дверью послышался голос моей мамы, хотя вообще-то она никогда не стучала. – Я просто хотела спросить, не хочет ли доктор Греко остаться на ужин.

– Поверь, ты не хочешь, – сказала я Греко.

Но он прокричал в ответ:

– Я с удовольствием останусь на ужин, большое спасибо.

В нашей семье ужин полностью оправдывал свое название – обычно мы готовили хлеб[24]. С маслом, сыром, холодными закусками, маринованной селедкой и пакетированным салатом с макаронами. Мне было неловко от того, как непринужденно Греко сидел за столом, накрытым маленькой цветочной скатертью. А еще оттого, что моя мама не упускала ни малейшей возможности узнать побольше о нашем знакомстве.

Естественно, она считала, что я последовала ее совету и заигрывала с Греко. Но даже она удивилась, что я ударила дверь его машины своей дверью – Греко беззаботно рассказал ей и об этом.

Я поразилась тому, как спокойно Греко отнесся к расспросам моих родителей и как расслабленно он выглядел. Он был уже не таким чопорным и деловым, каким казался при нашей первой встрече. Возможно, он действительно чувствовал себя с нами непринужденно.

Когда я наконец проводила его до двери и тихо извинилась за маму и за все остальное, включая суровые вопросы отца, мне даже показалось, что он выглядел радостным.

– А мне кажется, что вечер