Шпионское грузило - Лен Дейтон

— Если это поможет прекратить все эти бесцельные споры, можно сойтись и на долларе в год. Можем ли мы сойтись на этом? — Он махнул рукой, подзывая официанта, но тот не обратил на него внимания. Весь обслуживающий персонал столпился у столика в углу, расточая улыбки диктору ТВ, которого сейчас фотографировали с ухоженной чихуахуа на руках. — Ты хочешь кофе?

— Да, — сказала она. — Отвечаю «да» на оба вопроса, но мне еще нужна мебель — и хорошая мебель — что касается первого вопроса, а также сливки с сахаром — относительно второго.

— Считай, что мы договорились, — сказал Брет. Он испытывал облегчение. Если бы Никки решительно потребовала дом на берегу Темзы, он оказался бы в трудном положении. Ему пришлось бы уйти в отставку. Департамент ни в коем случае не потерпел бы, чтобы его бракоразводный процесс обрел шумную известность, привлекая внимание общества. А если он уйдет в отставку, кто возьмет на себя заботы о Фионе Сэмсон? Он был единственным, кто знал все детали замысла, и чувствовал личную ответственность за успех ее миссии. Не было дня, чтобы он не испытывал беспокойства за нее.

Брет увидел, что его водитель Альберт Бингхэм прокладывает дорогу к нему сквозь переполненный обеденный зал.

— В чем дело? — спросил Брет, и Никки повернулась посмотреть, к кому это он обращается.

— Добрый день, миссис Ранселер, — вежливо сказал Альберт. Он знал, что порой даже бывшие жены сохраняют свое влияние, и не хотел показаться невежливым. — Прошу прощения, что прерываю вас, сэр, но по телефону в машине звонят из больницы.

— В чем там у них дело? — сразу же поднялся Брет. Альберт не позволил бы себе прервать их обед, если бы в самом деле не случилось что-то важное.

— Вы подойдете?

— Подойду ли я? — повторил Брет. Он извлек кредитную карточку из жилетного кармана.

— Они говорят, вы должны знать, в чем дело, — сказал Альберт.

— Придется идти, — обратился Брет к своей жене. — Это старый приятель. — Подцепив ногтем пластик кредитной карточки, он щелкнул ею. Она припомнила, что это была одна из раздражавших ее привычек.

— Тем лучше, — сказала Никола, и лишь хрипотца в голосе выдавала ее раздражение.

— Мы можем еще раз встретиться, — сказал Брет. Он наклонился — кисть с зажатой в ней кредитной карточкой взметнулась, как рука фокусника на сцене, извлекающего что-то из воздуха, — и поцеловал жену в щеку. — Теперь, когда мы обо всем договорились, мы можем опять встретиться. — Он услышал, как терьер зарычал, когда он прошел слишком близко к его добыче.

Никки кивнула. Она совершенно ясно видела, что у него не было никакого желания еще раз встречаться с ней. Она видела, какое он испытал облегчение, когда ему представилась возможность избавиться от нее. Она почувствовала, что к глазам подступают слезы. Она была только рада расстаться с Бретом Ранселером, но почувствовала себя униженной оттого, что он и не думал скрывать свою радость. Она вытащила компактпудру и шлепнула на стол зеркальце, чтобы проверить, в каком состоянии ее макияж. В зеркальце отразился Брет, и она наблюдала за ним, пока он расплачивался по счету.

Первоначально встреча Брета с генеральным директором предполагалась в шесть часов в его сельском доме, где им предстояло выпить по коктейлю. Теперь генеральный директор звонил предупредить, что они встретятся в Лондоне в том доме Брета, что был переделан из древней конюшни. Это и был тот звонок по радиотелефону в машине, о котором сообщил Альберт. В случае вызовов из департамента Альберт неизменно представлял их как звонки из неких школ, больниц или клубов, в зависимости от общества, в котором находился Брет, и полученных посланий.

— Вы уверены, что он упомянул конюшню? — спросил своего водителя Брет.

— Абсолютно, — сказал Альберт.

— Ну и память у него, — не в силах скрыть восхищения, сказал Брет.

На рубеже столетий в этом строении, примыкавшем к большому лондонскому дому Сайруса Ранселера, были стойла и каретная. Когда Брет в первый раз увидел этот большой дом, в нем располагался офицерский клуб под управлением американского Красного Креста. После войны его продали — за исключением этого небольшого строения. Теперь в нем была пара комнат с кухней, ванной и гаражом, и им пользовались от случая к случаю многочисленные члены семейства Ранселер, а порой там останавливались юристы и агенты, прибывающие в Лондон по семейным делам. Поскольку Брет жил в Англии, то ключ был у него, остальные члены семьи великодушно разрешили ему пользоваться помещением, когда у него возникнет в том необходимость. В обмен Брет присматривал за порядком в нем и время от времени латал прохудившуюся крышу. Но на ночь он тут не оставался вот уже несколько лет.

Брет был удивлен, что ГД помнил об имеющейся у него возможности пользоваться этим убежищем, и попытался представить, что может принести эта встреча. Но ему ничего не приходило на ум; место это было в ужасном запустении, поскольку там давно никто не обитал.

— Поезжайте прямо к конюшне, — приказал Брет водителю. — Мы попытаемся навести там порядок до появления сэра Генри.

— У нас около получаса, — сказал Альберт, — поскольку сэр Генри предупредил, что может запоздать.

— Хорошо, что я остался в Лондоне, — сказал Брет. — Никогда не знаешь, что придет в голову сэру Генри.

— Да, сэр, — согласился Альберт Бингхэм.

Брет откинулся на спинку кожаного сиденья своего «бентли». Он собирался провести уик-энд с несколькими друзьями, разделявшими его увлечение бегами, неподалеку от Ньюмаркета, а оттуда завернуть в дом ГД в Кембриджшире. Но его жена настояла, чтобы они встретились за ленчем, и он остался в Лондоне. Что пошло только на пользу. Необходимость внезапно мчаться сломя голову в Лондон, чтобы только удовлетворить каприз старика, вызвала бы у Брета изжогу.

— Прошу прощения, если вы считаете это неподходящим местом встречи, — сказал сэр Генри Кливмор, появившись в небольшой комнатке над гаражом. Входя, он едва не задел головой притолоку, но наконец разместив свой крупный костяк в большом полуразвалившемся кресле, дал понять, что полностью удовлетворен условиями. — Но дело не терпит отлагательства.

— Простите, что не могу предоставить вам тут больше удобств, — сказал Брет. Комната была пыльной, в ней стоял запах сырости. Тут было захватанное пальцами зеркало, несколько немытых бутылок из-под молока в раковине и высохший букетик цветов на книжной полке. Единственную веселую нотку обычно вносил лишь ковер, однако сейчас, скатанный и увешанный красными пакетиками с нафталином от моли, он стоял в углу. Дом давал приезжающим краткий приют на ночь, и в нем, как ни грустно это