Шпионское грузило - Лен Дейтон

— Я знаю все, что ты хочешь мне сказать, мамочка, — остановила ее Глория, — но я ужасно люблю Бернарда.

— Я знаю, радость моя. — Она собиралась было продолжить, но увидела, что в глазах дочери уже стоят слезы. Это зрелище просто разрывало ей сердце, но жалость была единственным, что еще оставалось у Глории для своей защиты.

— Он не хотел ехать, — сказала Глория. — Но этот ужасный человек из конторы послал его. Я все продумала. Я так хотела, чтобы и он, и его ребятишки были по-настоящему счастливы.

— И что он на это сказал? — спросила мать; рюмка вина, выпитая за ленчем, придала ей смелости.

— То же самое, что и ты говоришь, — сказала Глория. — Он все время твердит мне, что на двадцать лет старше меня. Он продолжает убеждать меня, что мне нужен кто-то другой, кто-то помоложе.

— Значит, не может полюбить тебя, — со значением произнесла мать.

Глория попыталась выдавить смешок.

— Ох, мамочка. В твоих глазах что бы он ни сделал — все плохо.

— Когда ты в первый раз сообщила нам, твой отец слова не мог вымолвить несколько недель.

— Это моя жизнь, мама.

— Ты так молода. Ты готова поверить любому, а мир так жесток. — Она засунула последнюю грязную тарелку в машину, захлопнула дверцу и выпрямилась. — Чем это таким важным он сегодня занимается? Или я даже не имею права спросить?

— Он в Берлине, опознает тело.

— Я буду только рада, когда ты отправишься в Кембридж.

— Да, — без особого энтузиазма согласилась Глория.

— А не в Берлине ли его жена? — неожиданно спросила мать.

— Он не собирается видеться с ней, — сказала Глория.

В соседней комнате Билли подтащил стул к столу, за которым Салли занималась головоломкой. «Каменный век» был подарком от няни. Салли уже сложила два уголка. Не говоря ни слова, Билли принялся ей помогать.

— Я давно не видела мамочку, — сказала Салли. — Интересно, почему она не могла приехать к нам на Рождество.

— Глория тоже хорошая, — сказал Билли, не скрывавший своей привязанности к ней. — А что, если они развелись? — Он как-то услышал, что его родители разведены, но толком не знал, что это означает.

— Няня сказала, — сообщила Салли, — что теперь папа и мама должны жить в разных странах, чтобы они могли искать друг друга.

— И они не могут найти друг друга? — сказал Билли. Он хмыкнул. — Должно быть, это просто ужасно, если ты не можешь найти сам себя.

Салли не видела в этом ничего смешного.

— И тогда мамочка вернется.

— Долго это будет длиться?

— Спрошу няню, — сказала Салли, которая с незаурядной сообразительностью лестью могла выманить все, что угодно, у тихой девонской девочки.

— И папе тоже надо отыскаться? — Прежде чем Салли успела ответить, он нашел кусок неба и поставил его на соответствующее место в головоломку.

— А я первая увидела этот кусок, — сказала Салли.

— Нет, не ты! Нет, не ты!

— Может, папа женится на маме и еще на Глории, — предположила Салли.

— Нет, — авторитетно опроверг ее Билли. — У мужчины не может быть двух жен.

Салли с восхищением посмотрела на него. Билли всегда все знал. Но она увидела на его лице знакомое выражение.

— С тобой все в порядке? — испуганно спросила она.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — сказал Билли.

Глава 20

Восточный Берлин. Февраль 1984 года

Губерт Ренн редко позволял себе высказывать потаенные мысли, но если бы речь зашла о характере отношений с Фионой Сэмсон, он бы сказал, что между ними установился гораздо лучший контакт, чем он мог рассчитывать. И когда в первую неделю 1984 года ему представилась возможность сменить работу и перейти в штаб-квартиру Штази на Норманненштрассе, Ренн отказался, хотя ему пришлось с трудом подбирать причины своего отказа.

Губерт Ренн предпочитал атмосферу небольшой слаженной команды КГБ — Штази, располагавшейся на Карл-Либкнехтштрассе. И, подобно многим из административных сотрудников, он ценил ощущение своей важности и необходимости, а также каждодневного напряжения, которого требовала «оперативная» работа. Кроме того, он привык к покровительственной ответственности за Фиону Сэмсон, хотя это отнюдь не бросалось в глаза со стороны, и к той четкости, которая, как он настаивал, должна царить во всех делах конторы. Тем более что сама Фиона не требовала от него прямо или косвенно ничего, кроме предельной преданности своему делу.

Ренну было несложно понять Фиону Сэмсон, во всяком случае, он всегда мог найти с ней общий язык. Это взаимопонимание помогало Фионе, которой приходилось подавлять свойственную ей женственность. Ее мышление рассталось с той нерешительностью и порой растерянностью, корни которых крылись в полученном в детстве воспитании и в ее браке. Она не огрубела и не стала мужественной — мужчины и их поведение не стали для нее более загадочными, чем обычно, — но она начала проще смотреть на вещи и обрела решительность, свойственную мужчинам. Даже в глубине своего женского «я» она никогда не видела себя в роли бессловесной жертвы, что нередко выпадало на долю ее матери, сестры и бесчисленного количества других женщин, которые охотно брали на себя эту роль. И теперь, постоянно сталкиваясь с проблемами, которые, казалось, были ей не под силу, она задавала себе вопрос: что бы в такой ситуации сделал Бернард — и это зачастую помогало ей. Решение приходило без промедления.

Все было бы довольно терпимо, если бы ей удалось полностью вписаться в окружающий мир. Но Берлин действовал на нее не лучшим образом. Для Бернарда он был вторым домом, и он любил этот город, но для Фионы он был мегаполисом из ночных кошмаров. Она пришла к выводу, что приступы депрессии и ее ночные кошмары, из-за которых она часто просыпалась в холодном поту, задыхаясь, имеют причиной не только одиночество или даже чувство вины из-за того, что она бросила мужа и детей. Берлин давил на нее. Берлин грыз ее сердце, и она не могла справиться с этим чувством. Все это было, конечно, ерундой, но порой она теряла душевное равновесие, и это беспокоило ее.

В уединении своей квартиры на Франкфуртераллее, когда она позволяла себе наконец оторваться и от дел, и от попыток усовершенствовать свой немецкий и русский языки, она порой выкраивала время на то, чтобы задуматься над причинами, в силу которых оказалась в таком отчаянном положении. Она отбрасывала скрупулезный аналитический подход, излюбленный у психологов и романистов, с помощью которого она бы, конечно, провела прямую линию между причинами и следствием к ее отцу, школьному пансиону, ее тайной