Стёртый - Роман Никитин

Егор подал руку — как в прошлый раз. Но на этот раз это уже был не знак, не ритуал — Рада действительно взяла его ладонь в свою. Надёжно.

— Спасибо за фотографии, — сказала она и чуть пожала руку.

— Рад, что помог, — сказал он, отвечая на рукопожатие, и одновременно ощущая себя школьником на субботнике. — Желаю хорошей сделки.

Она не отпустила его руку. Наоборот, потянула к себе, и Егор был вынужден сделать шаг, споткнуться о порог, снова шагнуть — на этот раз в темноту…

Там она его и нашла. Точнее, её губы. Потом руки. Потом — прижавшаяся к нему она вся. Хлопнула дверь, и темнота стала совершенно непроглядной. Только Егору было всё равно — он теперь и с закрытыми глазами видел всё, что нужно. Рада потащила его в глубину, закрутила, и, не переставая целовать, прижала к морде пикапа. Крест фальшрадиаторной решётки впился в спину, но Егор почти не почувствовал — его чувства все были здесь, перед ним, вокруг невидимой теплой фигуры. Рада не снимала перчаток, и щеками, висками, затылком он ощущал их мягкость, тонкость и теплоту. А своими ладонями — жар под спортивной курточкой и стук чужого сердца…

Уже не чужого.

Сколько прошло времени, когда Рада наконец его отпустила и отстранилась — он, конечно же, понятия не имел. В ушах стучало, голова кружилась, а под грудью, казалось, поставили какой-то вакуумный насос, вытягивающий воздух из лёгких.

Она по-прежнему была в его объятиях, но теперь прижималась спиной. Часто дышала и почему-то постоянно поднимала руки к лицу. Егор тупил с полминуты, прежде чем наконец догадался.

— Ты что, плачешь?

— Нет, что ты, — она не всхлипнула, голос был по обыкновению полон задора, но врал.

Голос врал, потому что Рада — она бы не смогла. Просто так надо.

— Егор, — спросила она, — ты понимаешь, что сейчас происходит?

— Мы стоим в темноте, и я не могу тебя отпустить.

Она улыбнулась. Одному богу ведомо, как он это понял — в кромешной-то темноте, но понял. И потом Рада нащупала его руки на талии, схватила и с силой перетащила на живот — под грудь — и прижала своими. Он теперь слышал не только её сердце, но и дыхание. Дыхание частило, сбивалось, и он понял — да, Рада плачет, но одними только слезами. Не телом, не чувством, не душой — глазами и слезами.

— Ты понимаешь, что вот сейчас твой мир, к которому ты привык, может взять и закончиться?

— Да, понимаю.

— И тебе его не жалко? — Рада прижала его руки сильнее. — Я серьёзно, Егор.

— Я тоже серьёзно, — отозвался он.

— Егор, мне почти двадцать шесть, — чуть резче сказала она. — У меня больше нет времени на игры во влюблённость, а там — как фишка ляжет. Понимаешь?

Он наклонился к её уху и чётко, по слогам произнёс:

— Я. Всё. По-ни-ма-ю.

Рада чуть повернула голову — может, от щекотки, и он понял — вот он, шанс.

Поцеловал её в уголок рта, где та самая морщинка. Хотел бы и еще, но Рада вывернулась, и следующий поцелуй она перехватила своим. Руки её снова обвили его шею, и девушка чуть ли не повисла на ней, жадно и быстро сменяя поцелуй за поцелуем. Как стреляла очередями.

— Или ты сейчас уходишь, — шептала Рада между выстрелами, — или мне придётся заводить пикап… — снова пауза, теперь уже он расстреливал её, — …чтобы в тепле… — очередь, — …и мы угорим тут…

А потом разговор закончился сам — Рада буквально вырвала себя из его объятий и чуть ли не отпрыгнула в сторону. Темнота выключила зрение, но он слышал её дыхание — девушка стояла где-то у правой фары.

— Егор, не сейчас, — её голос срывался из-за дыхания. — Не здесь… ну честно… это не кино…

И он понял, что слышит в её словах не стыд и не ложную скромность. Просто ей двадцать шесть, и это не про задний диван машины.

— Егор? — подала голос девушка. — Егор, ты здесь?

— Да, — ответил он, подошел к фаре и без труда нашел её руки, лицо, губы. Снова поцеловал, уже спокойнее, хоть в нём самом всё еще грохотало. — Я здесь и буду здесь. — Еще поцелуй. — Только позови.

— Фотографировать? — шептала она между касаниями губ. — У меня ещё много. — Поцелуй. — Объектов для… — Поцелуй. — …фотосессии…

На этот раз она не вырывалась — он сам понял, когда нужно отпустить Раду. И отпустил — а она взяла и не ушла. Держала его за воротник и дрожала от возбуждения. Запах мяты — от её волос. Запах Рады — от неё всей.

— Будешь? — спросила она, наконец совладев с дыханием. — Будешь фотографировать меня, Егор?

— Если захочешь, — ответил он. — Но я бы хотел тебя запомнить без телефона, без экрана… и без одежды.

Рада задрожала сильнее — но теперь она не плакала, а смеялась.

3

С тех пор как они отпустили Катю, вернув ей телефон и паспорт, Корецкая пребывала в самом мрачном расположении духа. Бельский, казалось, понимал без слов: виной тому было не столько их форменное поражение в допросе, сколько то, что им довелось услышать из уст англичанки.

Театр.

Слово, когда-то светлое, из области искусства столь древнего и чистого, что, казалось, оно само лучилось светом многотысячелетней культуры, теперь обернулось призраком Преисподней. Прошло около получаса с тех пор, как Бельский проводил Катерину до автобусной остановки, откуда её забрал чёрный автомобиль. Штольца или нет — он не знал, а Алиса, которая могла бы знать, осталась дома. Она сидела в кресле у камина, время от времени поднося к губам вейп и протягивая тонкие пальцы к огню.

Бельский тоже молчал. Он сидел в своём кресле, но то и дело его взгляд уходил куда-то внутрь, словно он снова и снова перебирал услышанное — то, что хотел бы забыть даже больше, чем историю в Портсмуте, давно выброшенную памятью за ненадобностью.

В камине чуть слышно потрескивало. Пламя почти улеглось, оставив на углях багровые отсветы. Мерцание плыло, словно в такт порывам ветра, который за окном трепал голые ветви яблонь. Старые половицы тихо поскрипывали сами собой — дом остывал, дышал.

— Мы отправили её на плаху, — произнесла наконец Корецкая. — Даже если Штольц поверит, что я крутила её по румынам в Измайлово, как мы договорились, ей конец.

Бельский ничего не ответил. Он поднялся — медленно, будто каждое движение давалось с усилием, — подошёл к окну и упёрся ладонью в холодную