Стёртый - Роман Никитин

— Вот фотки.

— Фотки, — повторил Бельский обречённо. — Как же в этом мире любят сокращать слова.

Он придвинулся ближе. Егор листал снимки: белый корпус, тёмная полоса по борту, палуба, рубка, мачта, каюта, ещё одна — двуспальная. Судно и впрямь было красиво — не кричаще, не выставочно, а по-настоящему ладно.

— Хм, — произнёс Бельский. — Широкий корпус… Устойчивый, должно быть. И мачта недурна материалом, при такой-то толщине. Вы правы, юнга. Не игрушка. Небольшой, но настоящий корабль. Для прогулок по внутренним водам или даже в прибрежной зоне — весьма уместен.

Бельский снял очки и помассировал глаза.

— И верно, — он чуть прищурился, — прогресс ушёл далеко. Хотя, признаться, я ожидал чего-нибудь вовсе надводного.

Егор хмыкнул.

— До этого, думаю, ещё дойдут.

Он уже без особой прыти листал дальше — интерьер, паруса, мотор под чехлом, подвесные мелочи. Потом — папка с документами. Бельский наклонился ещё ближе, снова щурясь.

И вдруг застыл.

— Погодите, — сказал он.

Егор замер с пальцем на клавише.

На экране была фотография регистрационного свидетельства.

Бельский медленно поднял руку, словно хотел коснуться строки, но остановил её на полпути.

— Ланской? — произнёс он. — Хозяин корабля Ланской? Мне знакома эта фамилия.

— В смысле? — не понял Егор.

— Погодите.

Теперь Бельский смотрел уже не в экран, а куда-то сквозь него, мучительно перебирая что-то в памяти.

— Ланской… — повторил он. — Да. Виктор Ланской.

Он резко повернулся к столу, где лежали фотографии Сабурова, взял одну, вторую, потом ещё одну — ту, где два подростка стояли под дорожным указателем. Снова посмотрел на экран ноутбука.

— Эту фамилию называл господин Левитан, — произнёс он уже другим голосом — сухим, собранным. — Когда рассказывал о начале карьеры Сабурова.

Бельский повернулся к Егору и продолжил уже учительским тоном:

— Виктор Ланской — его друг. Потом компаньон. Потом человек, о котором перестали говорить.

Он положил рядом фотографию с оборотной подписью.

— Вот, — сказал он. — Смотрите подпись. «Дима и Витя, пионерлагерь».

Бельский перевёл взгляд на остальные снимки, где Сабуров стоял рядом с неизвестным человеком. Подписей там не было, но лицо было одно и то же. Плечи — те же. Линия подбородка. Посадка головы. Взгляд.

— Это он, — тихо сказал Бельский.

— Кто?

— Ланской. Виктор Ланской.

Он поднял голову и посмотрел на Егора внимательно, почти жёстко.

— Как зовут вашу… незамужнюю?

— Раду? — переспросил Егор. — Рада.

И тут же понял, какую ерунду только что сморозил.

— И всё? — Бельский удивлённо глянул на него. — В моё время полагалось знать об избранной не только имя, но и родовое прозвание, и всю ветвь её дома хотя бы до прадедов.

— Сейчас… — Егор полез в телефон. — Она у меня записана.

Он нашёл контакт, уставился в экран.

— Ланская Радослава Викторовна, — прочитал он.

На лестнице сверху раздалось негромкое покашливание.

Оба мужчины подняли головы.

Корецкая стояла на пролёте, придерживая одной рукой полы халата, другой опираясь о перила. Лицо её было спокойно, почти холодно. И смотрела она только на Бельского.

— Если вас интересует моё мнение, Александр, — сказала она, опуская отчество, — то я тоже не думаю, что это совпадение.

Бельский медленно кивнул, потом снова повернулся к Егору.

— Значит, Радослава Викторовна, — повторил он, словно примеряя имя к уже сложившейся схеме. И добавил, не смягчая удара: — Молодой человек, вы же понимаете, что влюбились в дочь того самого человека, имя которого мы пытаемся установить уже несколько дней подряд?

ГЛАВА XIX. Сдѣлка

1

На третий раз Левитан уже не был уверен, что проснулся на самом деле.

Сознание приходило не рывком, а медленным, мучительным в своём темпе всплытием — как если бы его вытягивали из ледяной воды за воротник, но до поверхности не дотягивали. А воздух — вот он, совсем близко, там. А здесь — холод. Здесь — темнота.

И жажда.

Сухость во рту до такого состояния, что язык казался чужим предметом, положенным кем-то между его зубов.

И — полная потеря чувства времени. Сначала он думал, что просто моргнул и не заметил. Потом — что провалился в короткое забытьё. Затем казалось, что он проспал неделю. Потом перестал различать эти состояния вовсе.

На дне сознания, всё еще цепляющегося за суточные ритмы организма, лежал призрак понимания, что прошло где-то двое суток. Или трое. Или один длинный, бесконечный день, который для Левитана не отличался от ночи.

С последнего визита Сабурова — того, «почти нормального», с ризотто, чаем и проклятой папкой под мышкой, — больше не было ничего. Ни еды. Ни воды. Ни света. Генератор за стеной то оживал, то затихал, но это уже не значило ровным счётом ничего. Капель отбивала свой бесконечный метроном, и сперва Левитан пытался считать удары, потом перестал: числа расползались по разуму, как мокрые чернила. Время превратилось в вязкую, тягучую массу, в которой он уже не мог отличить сон — от провала, бодрствование — от бреда.

Он замёрз до какой-то новой, незнакомой степени. Не той, где трясёт и сводит зубы, а той, что наступает позже, когда дрожь уходит, и это самое плохое. Он понимал, краем сознания, но понимал — его тело сдается. Пальцы на ногах давно перестали ощущаться как часть его самого. Руки, стянутые хомутом, время от времени начинало ломить, потом отпускало, потом снова ломило — но даже эта боль была уже не острой, а ленивой. Как будто и она утомилась.

Хуже всего было с мыслями.

Они не то чтобы путались — просто не держались. Разбегались. Он хватал одну, доводил до середины — и терял. Вспоминал Бельского. Потом Храпова. Потом вдруг отчего-то — мать в шерстяной кофте, склонившуюся над ним в детстве. Потом понимал, что мать умерла много лет назад, а он сам сидит не дома и не в детстве, а в бетонной норе, привалившись затылком к стене, и это знание не пугало, а раздражало — как раздражает навязчивая, но уже слишком слабая боль.

Пить хотелось невыносимо.

Голод ещё можно было обмануть, заглушить, заставить отойти на второй план. Жажду — нет. Она жила в нём как отдельное существо, сухое и злое, с каждым часом отъедавшее куски внимания, памяти, воли.

Он машинально облизывал губы — хотя знал, что бесполезно. Раз или два пробовал ловить капли, нащупывая стену и подставляя ладонь туда, где, по его расчёту, могла идти вода, но не дотянулся, да и расчёты, как выяснилось, уже мало на что годились.

Когда за дверью наконец послышались шаги, он