Стёртый - Роман Никитин

— Да. Но это лишь следствие.

— Следствие чего?

— Подлости. — Он упёрся пальцем в стекло и принялся выводить на нём невидимые буквы. — И моей тоже…

Корецкая не ответила. Бельский заговорил вновь, с каким-то даже облегчением, будто выдавливал наружу давно мучившее его.

— Пока вы работали, пока она юлила, пока всё это звучало — я сидел и молчал. Как будто меня здесь нет. А я был.

Корецкая подняла голову, но снова промолчала. В отражении в стекле Бельский заметил это, но не обернулся.

— Я думал, что я свидетель, — продолжал он. — Что моё дело — наблюдать и после сказать вам, где правда, а где ложь. Как тогда, в клубе. — Он провёл ладонью по лицу. — А теперь понимаю: это тоже был… театр. Тот самый. И я в нём — не зритель.

— Александр Платонович…

— Пожалуйста, не облегчайте мне это. — Он наконец повернулся. Глаза его, обычно такие сухие и спокойные, теперь лихорадочно блестели. — Знаете, что самое страшное? Когда она говорила про Театр, я не вскочил. Не вышел, как в тот раз, у вас, когда узнал девочку из Портсмута. Даже не перекрестился. Я слушал голос вашего земного ада и даже не обратился к Господу! Я искал в сказанном только то, что можно извлечь. А девочка…

Он закрыл глаза — ровно на секунду, как умел, — и снова взглянул на Корецкую. Неестественным движением, не отрывая от неё взгляда, он опустился в кресло рядом.

— А девочка смотрела на нас, — произнёс он тише. — И видела другую сторону своей Преисподней.

Он отвернулся к камину, словно не мог вынести её лица.

— Прошу меня простить. Мне не следовало этого говорить. Но молчать я больше не могу.

Корецкая ответила не сразу. Она смотрела на его спину, на плечи, которые сейчас казались не признаком выправки, а знаком почти непереносимого напряжения. Потом тихо произнесла:

— Я, знаете ли, тоже…

— Прошу вас, — прервал он. — Не нужно. Я и так слышу себя слишком хорошо.

Она замолчала, ожидая, не скажет ли он ещё что-нибудь. Он не сказал. Только опустил голову, будто всё оставшееся уже не стоило слов.

У камина повисло молчание. Лишь ветер снаружи и треск углей внутри не давали тишине окончательно поглотить дом.

— Мы оба хороши, — произнесла она наконец, уже другим голосом — сухим, рабочим, но с надтреснутой нотой. — А теперь скажите мне, Александр Платонович: что мы будем делать с этим знанием? Потому что сидеть и казнить себя у меня времени нет. Чёрт с ним, со Штольцем. Но у нас, насколько я помню, ещё господин Левитан пропал.

Бельский обернулся. Взгляд его изменился — не просветлел, но приобрёл ту особую собранность, которая появляется у офицера, получившего приказ.

— Я думал, вас не допустили до расследования.

— Всё меняется, Александр Платонович. Я оказала небольшую услугу, и мне ответили встречной. Теперь я могу немного помочь. Ваш нелюбимый Абрамян как раз идёт по следу тех, кто недоработал в мансарде.

— Приятно слышать, что я ошибся в этом человеке.

— В целом не ошиблись, — усмехнулась Корецкая, впервые с того момента, как уехала Катерина. — Но когда ему покажешь хвост лисы, он не остановится, пока не найдёт нору.

Бельский кивнул. Корецкая потянулась за вейпом. Включила его, но, подержав с минуту, так и не закурила. Раздражённо поморщилась и бросила устройство обратно в сумочку, висевшую на подлокотнике кресла.

— Заряд кончился, — усмехнулась она. — Может, это знак? Бросать курить?

— Знак… — медленно повторил Бельский. — Погодите.

Он задумался, прикрыв глаза ладонью, затем как-то нерешительно повернулся к собеседнице.

— Знак, — снова произнёс он. — Простите меня великодушно, Алиса, что я перескакиваю с темы на тему. Мне и перед господином Левитаном сейчас очень стыдно, но…

— Давайте уже, — хмыкнула Корецкая.

— На одной из фотографий из детства Сабурова есть знак. Дорожный указатель. Вывеска. Сабуров и неизвестный нам человек, которого мы искали с Егором…

— Так, — перебила Корецкая. — Вы нарушили моё распоряжение? Я прямо сказала — прекратить расследование.

— Да, виноваты… Виноват, Алиса Валерьевна. — Бельский нешироко развёл руками, давая понять, что иначе не вышло. — Мы успели немногое, и я непременно расскажу, что именно начали. Но… Тот дорожный указатель прямо указывал на место. Прошу минуту терпения.

Он и сам не заметил, как опустил отчество. Порывисто встал, подошёл к столу в гостиной, порылся в распечатках и вернулся с одним из снимков в руке.

— Вот, — сказал он, протягивая его Корецкой. — Взгляните на надпись.

Она взяла листок, глянула на фотографию и… нет, не вздрогнула, а лишь покрепче перехватила пожелтевший снимок. Потом подняла взгляд на Бельского.

— Возможно, это совпадение.

— С некоторых пор, — произнёс он с холодком, не свойственным его обычному тону в разговорах с ней, — я не верю в простые совпадения, Алиса Валерьевна.

Корецкая положила снимок на журнальный столик. На фотографии два подростка стояли на перекрёстке второстепенных дорог, под дорожным указателем. На знаке значилось: «Сабурово». А на оборотной стороне снимка — надпись от руки: «Дима и Витя, пионерлагерь».

4

Алиса ушла к себе, когда часы в гостиной перевалили далеко за полночь.

Дом к этому времени уже притих. Снизу доносились только редкие шорохи: скольжение карандаша по бумаге, негромкий треск догорающих дров в камине. Бельский не спал — сидел у огня и, должно быть, вёл свой странный, старомодный бой с прошлым.

Алиса закрыла за собой дверь спальни, потянулась, стянула через голову свитер и уже взялась за халат, лежавший на краю кровати, когда взгляд зацепился за стул в углу.

Там, небрежно переброшенная через спинку, висела её собственная футболка — широкая, растянутая, вылинявшая до неопределённого серого. Из тех домашних вещей, которые годами живут уже не как одежда, а как привычка, а потом их ссылают коротать век на дачу.

Футболка.

Вчера ночью в ней спала Катя. Девочка из Портсмута. Девочка, которую они отпустили будто бы в ночь, а на деле — в кошмар.

Алиса взяла футболку в руки. В ней ещё держался слабый, почти неуловимый запах чужого тела. Просто молодой запах сна, кожи, волос. Живой. Беззащитный.

И вот это накрыло.

Не так, чтобы сесть на пол или зажать рот ладонью — этому Алиса научилась противостоять ещё в армии. Снаружи с ней ничего не произошло. А вот внутри что-то тяжело сместилось и помешало дышать, как должно.

После всего, что наговорил Бельский у камина, это было особенно плохо. Потому что его слова — неприятные, чрезмерные, почти невыносимые — попали. Не в разум, а именно в сердце, которое она давно уже считала забронированным.