Стёртый - Роман Никитин

Но шаги не исчезли. Звуки приближались.

Лязгнул замок.

Дверь отворилась, и свет ударил в глаза так резко, что Левитан не успел даже выругаться. Просто отвернулся и зажмурился, вжавшись щекой в ледяную стену.

— Так, — сказал знакомый голос. — Живой.

Сабуров.

На этот раз он ничего не принёс. Ни пакета, ни термоса, ни своей аккуратной, почти издевательской заботливости. Только стоял в дверях и смотрел на Левитана, как смотрят на неудачный, но всё ещё потенциально пригодный инструмент.

Сабуров был в таком состоянии, будто всё это время сидел в соседнем подвале. Осунувшийся, побритый кое-как, в том же пиджаке, что и прежде, только ещё более измятом. Лицо казалось серым. Под глазами залегли тёмные провалы. И всё же в нём не было той аккуратной трезвости, что в прошлый раз. Наоборот — сейчас Сабуров был собран.

— Витя, ты снова затягиваешь выполнение, — сказал он. Выполнение чего — не уточнил.

Левитан молчал. Он собирал во рту хоть немного влаги, чтобы заговорить, чтобы наконец хоть о чём-нибудь сказать… и никак не мог собрать.

— У меня нет времени на такие игры, — продолжил Сабуров. — Ни у меня, ни у этого мальчика. Виктор, соберись.

Он шагнул внутрь. Свет из коридора лёг длинной полосой по полу и остановился у самых ног Левитана.

— Слышишь меня? — спросил Сабуров. — Или ты настолько глубоко, что уже почти ушёл? Не уходи, Витя. Мы не закончили.

Левитан сглотнул, и горло отозвалось болью.

Тем не менее, сквозь боль, сквозь слабость он совершенно ясно понимал: всё решат несколько фраз. Немного. Потом он либо просто не сможет говорить, либо начнёт нести бессвязный бред. А бредом безумие Сабурова не прорвать.

И это будет конец. Не быстрый, не героический. Страшный и мучительный конец человека, которого оставили доразлагаться в холодной дыре.

Зацепить безумца. Не успокоить — бесполезно. Не переубедить. Именно зацепить. Логикой, которая работала в прошлый раз. Может, сработает и сейчас…

— Если… — Его голос сорвался. Он кашлянул, сжал зубы, попробовал снова. — Если хотите ждать ещё… ждите.

Сабуров наклонил голову, как непонимающий щенок, и чуть прищурился.

— Но тогда, — выговорил Левитан, — вы дождётесь не Ланского. Трупа.

Пауза.

Он видел, как слова входят в Сабурова. Не как смысл — как предметы, которые нужно опознать, обнюхать, переложить в уме с места на место. И похоже, Сабуров не очень понимал, что с ними делать.

— Он не будет говорить с вами из дохлого тела, — продолжил Левитан уже быстрее, насколько позволял язык-мешок во рту. — И ничего не подпишет. Ничего. Ни через день. Ни через неделю.

Сабуров молчал. И не двигался — ждал. Чего — неизвестно.

И тут на Левитана наконец пришло озарение. Возможно, последнее в его жизни.

— Вы снова всё сорвёте, — сказал он. — Своими руками.

Сабуров молчал, но иначе. Голова выпрямилась, глаза, еще секунду назад совершенно пластмассовые, приобрели живость.

— Ты вернулся. — Он не спрашивал, утверждал. А потом спросил, но тоже утвердительно: — Теперь готов, Ланской? Или мне ждать ещё пятнадцать лет?

После отчаянного интеллектуального рывка мозг Левитана попятился обратно во тьму, зализывать раны. Игорь не понимал, откуда взялась эта цифра, но главное — и не хотел понимать. Пятнадцать? Ну и ладно. Хоть двадцать или двести. Неважно. Совершенно неважно.

Главное было одно, и это уже говорил не разум, а тело: свет, тепло, вода. Дайте. Хоть какую-нибудь отсрочку от неизбежного. Этой ямы. Дайте. Что угодно. Я оплачу. Любой фарс, любой абсурд, что угодно — если только тюремщик продолжит разговор.

— Да, — сказал Левитан.

Сабуров наклонил голову.

— Что?

— Да, — повторил он громче, с надрывом. — Да. Готов. Всё, что угодно. Только заканчивайте уже это.

Он не знал, звучит ли это как согласие, мольба или угроза. Да и было уже всё равно. Сабуров кивнул. Один раз, коротко, как деловой человек, услышавший ожидаемый ответ.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда подожди.

И вышел, закрыв за собой дверь.

2

Час ли прошёл, меньше ли — Левитан не знал. Он никуда уже не проваливался, потому что уже находился на дне.

Но на этот раз Сабуров вернулся.

Сначала лязгнул замок. Снова. Потом в комнату вошёл свет — настоящий, тёплый, пусть и тусклый, но после кромешной тьмы он показался почти солнечным. Следом появился и сам Сабуров: под мышкой у него был сложенный туристический столик, в другой руке — два складных стула и знакомый фонарь.

Он действовал спокойно, даже сноровисто. Словно устраивал пикник не в бетонной норе, а на лесной поляне.

Фонарь занял своё место на крюке под потолком. Тени привычно разбежались по стенам, закачались в своём танце. Столик раскрылся с тихим металлическим щелчком. Стулья встали друг против друга. Затем Сабуров вынул папку — уже не ту тонкую, что в прошлый раз, а целую стопку бумаг в прозрачных файлах, — и начал раскладывать их на столе.

Левитан смотрел, почти не моргая — глаза уже не требовали.

Хотя надо бы моргнуть. Сцена была настолько нелепа, что в первые секунды мозг отказывался признавать её реальной. Складной кемпинговый столик, два стула, фонарь, деловая папка, бетонная камера, человек, державший его без воды двое суток, — и всё это с выражением будничной, аккуратной сосредоточенности.

— Прошу, — сказал Сабуров, указывая на бумаги. — Ознакомься и подпиши наконец.

Левитан перевёл взгляд на собственные руки, всё ещё стянутые за спиной.

— Это будет затруднительно, — сипло произнёс он. Откуда-то пришли силы на шутку: — Если, конечно, вы не считаете подпись ногой юридически значимой.

Сабуров хмыкнул, будто только сейчас заметил очевидное.

Подошёл, ослабил хомут, потом и вовсе снял его. Запястья мгновенно отозвались тупой, вязкой болью. Левитан поднёс руки к груди, несколько раз сжал и разжал пальцы. Они двигались плохо, будто принадлежали кому-то другому.

— Пиши, — сказал Сабуров и подал ему ручку.

Левитан сел. Стул под ним предательски скрипнул.

Строчки перед глазами расплывались. Он видел шапки договоров, нотариальные печати, какие-то регистрационные формы, приложения, доверенности, выписки. В строках мелькали имена: Дмитрий Игоревич Сабуров, Виктор Сергеевич Ланской. Юридический язык, всегда казавшийся ему сухим и успокаивающим, сейчас выглядел чистым безумием, отформатированным по стандартам делопроизводства.

Он не читал. Даже не делал вид. Листал, где показывали, и ставил подпись там, где Сабуров указывал пальцем.

Подпись выходила отвратительная — дрожащая, косая, больше похожая на кардиограмму умирающего, чем на росчерк взрослого человека. Но Сабурова это, по-видимому, устраивало. Или он просто видел в этих каракулях не почерк Левитана, а