Стёртый - Роман Никитин

Раз, два, три листа. Потом ещё. Потом снова… Левитан сбился бы со счёта, если бы считал. Но он не считал.

В какой-то момент он поймал себя на том, что начинает злиться. Не на бумаги. Не на бредовость ситуации. А на собственную покорность. На то, с какой готовностью он сейчас играет по чужим правилам — лишь бы дали посидеть при свете и позволили не умирать ближайшие несколько часов.

Он подписал последний лист и положил ручку.

— Всё? — спросил он.

Сабуров быстро просмотрел стопку, удовлетворённо кивнул.

— Всё.

Он отделил часть бумаг и, проявив почти нотариальную добросовестность, подвинул их к Левитану.

— Это твои копии, — сказал он.

Левитан уставился на прозрачные файлы с документами. Его копии. В тюремной камере. Без телефона, без света, без воды. Уже не безумие, а издевательство такой степени стройности, что становилось жутко.

Сабуров начал собирать стол. Спокойно, аккуратно, без спешки. Левитан смотрел на него и чувствовал, как внутри — медленно, но неумолимо — поднимается что-то тёмное и простое. Не страх. Не отчаяние. Ярость.

Не героическая, не осмысленная — чисто телесная, звериная. Та, что приходит к человеку, когда его окончательно доводят до края и больше нечего терять, кроме своей же слабости.

Сабуров повернулся боком и снял фонарь с крюка. Комната стала проваливаться обратно во тьму. И это было последним шансом.

Левитан рванулся.

Не думая. Просто толкнулся вперёд всем телом, опрокидывая стул, выбрасывая руки к горлу или плечу — он и сам потом не смог бы сказать, куда именно метил. Главное было не попасть даже, а ударить. Нарушить эту деловитую, спокойную, издевательскую процедуру хоть чем-нибудь.

Но Сабуров уклонился удивительно легко.

Не отпрыгнул, не шарахнулся — просто шагнул в сторону и назад, точно заранее видел траекторию рывка. Левитан ударился коленом о край столика, завалился, вцепился пальцами в воздух и рухнул на пол.

Когда он поднялся на колено, Сабуров уже был у двери.

— Я всё понимаю, — сказал он почти мягко. — Твоя тюрьма, Виктор, тебя гнетёт. Но скоро это закончится. Наша сделка закрыта. Скоро ты будешь свободен.

Дверь закрылась вместе со сделкой. И — вот она, подпись лязгом замка.

Несколько секунд Левитан не двигался, потом всё же поднялся, но не до конца — скорее вздёрнул себя к двери, опираясь о стену и о ярость, как о костыль.

— Когда? — выдохнул он. Голос ушёл в дерево и бетон. Сабуров не отвечал, и там, за створкой, кто-то сделал первый шаг от двери.

Левитан ударил кулаком в дверь. Потом ещё раз.

— Когда?! — крикнул он уже в полный, рвущийся лоскутами связок голос. — Когда я буду свободен?!

Шаги Сабурова за дверью затихли.

Пауза длилась ровно столько, чтобы у Левитана внутри успела вспыхнуть совершенно идиотская надежда: сейчас откроет. Сейчас вернётся. Сейчас скажет хоть что-то человеческое. Или даст воды. Или подсунет допсоглашение на подпись. Или пристрелит. Да всё что угодно, лишь бы не это вязкое, мучительное продолжение конца.

Голос Сабурова из коридора был глухим, как темнота вокруг.

— Когда разрушатся стены твоей тюрьмы, Витя.

Левитан замер.

— Наберись терпения, — добавил Сабуров после короткой паузы. — Осталось недолго.

Шаги снова двинулись от двери. Удалились. Стихли.

Левитан ещё несколько секунд стоял, упёршись лбом в холодное дерево. Потом медленно сполз вниз, ударившись плечом о косяк и почти не почувствовав боли.

Понял-то он почти сразу. Принял — только что.

Виктор Ланской освободится от своей тюрьмы, когда разрушатся стены этой тюрьмы. Когда умрёт тело, в котором он, по убеждению Сабурова, заперт. То есть — когда умрёт сам Левитан.

Он только что не сделку подписал. Смертный приговор самому себе. Когда разум сдался, уступил глубинному, звериному желанию не умирать. И убил себя сам.

ГЛАВА XX. Слѣдъ

1

Проснулась она затемно, и не от звука, холода или привычки, хотя привычка никуда не делась. Просто в какой-то момент открыла глаза и сразу поняла: поваляться и доспать не получится. Сон ушёл.

В комнате было ещё черно, и даже тёмно-серый, почти неотличимый от черного прямоугольник окна еле-еле выделялся своим обещанием позднего, мокрого осеннего рассвета.

Алиса полежала немного, не шевелясь.

Голова была тяжёлая, неспокойная мыслями. Внутри шевелился тот особый бардак, который она давно научилась не путать с усталостью. Обычная усталость давит тупо и равномерно. Этот же беспорядок был живым: мысли перекатывались, цеплялись одна за другую, не желая строиться в прямую линию, но и не распадаясь совсем. Такое бывало, когда сознание ещё ничего не решило, а подсознание уже вцепилось в задачу зубами.

И задача, что характерно, была не про Штольца.

Не про Катю, не про фальшивые паспорта, не про румынско-болгарский цирк с географией через Турцию.

Из темноты сознания лезло другое: мансарда в лофте, вынесенные сервера, сорванная пломба, исчезнувший Левитан.

Алиса медленно выдохнула в потолок и прошептала короткое ругательство. Всё-таки её зацепило. Не зря, выходит, ездила.

За годы службы вывела для себя простое правило: если мысль упорно не хочет уходить, значит, мозг уже что-то понял раньше тебя. Не факт, что правильно. Но проигнорировать такое — всё равно что почувствовать ночью запах газа и перевернуться на другой бок с мыслью «проснусь — разберусь».

Она откинула одеяло, села на край кровати и нащупала ногами тапки.

Дом спал. В деревенской тишине особенно хорошо слышно отсутствие звуков: ни шагов, ни покашливаний за стеной, ни голосов или ритмично скрипящей кровати у соседей.

Алиса встала, быстро оделась, собрала волосы в хвост и, прежде чем выйти, на секунду задержалась у двери.

«Без героизма, Алиса», — сказала она себе и прислушалась к ответу.

Героизма слышно не было. Она не собиралась «спасать Левитана» в одиночку и уж тем более не думала, что сейчас приедет в Москву и всё чудесным образом прояснится. Просто надо было брать это дело руками, пока оно окончательно не ушло куда-то, откуда потом прибудет скучная бумажка с известием, что обнаружен очередной не идентифицированный еще труп.

Потому что в счастливое окончание этой пропажи человека она не верила. Сознательно, не только мозговым подвалом.

Она спустилась вниз. Третья сверху ступень, как и положено, тихо, но отчётливо скрипнула. Алиса поморщилась. Вот ведь зараза. Сколько отца ни просила перебрать эту чёртову половицу, воз и ныне там.

Не лестница, а сигнализация.

Вот и сейчас — она только спустилась и начала одеваться у двери, как снова скрипнуло, и через несколько секунд показался Бельский.

Он был в рубахе и брюках, накинутых наспех, без пиджака, волосы ещё