Парень не промах - Юрий Фёдорович Гаврюченков

лишён предрассудков, но казалось неудобным оставлять на следующий год недоделанное дело. К тому же, недоработка угрожала его семье. А всё проклятые террористы и их пособники!

Террористов измотавшийся за месяц непрерывных выездов в адреса опер Панов ненавидел всеми фибрами души и желал им смерти.

* * *

Одно успокаивало – загружена была не только Первая бригада.

В начале января он встретил в столовой Мишу Саймина. Экономический опер доклёвывал рисовую кашку. Вид у него был малость оглушённый.

– Здорово, Мишель. – Вася составил тарелки с первым и вторым к нему на стол. – Как жизнь?

– Сам знаешь, – меланхолично ответствовал Саймин. Он был рад видеть Панова, но сил реагировать не нашёл. – Ты как?

– Засучив рукава, – в тон приятелю молвил Вася.

– Занимаемся источниками финансирования террористического подполья. А знаешь, их проще копать, чем барыг и расхитителей. – Саймин вдохновенно закатил глаза и приободрился – оседлал любимого конька. – Эта интеллигенция настолько тупая, что ничего не боится. Деньги берёт в открытую, словно так и положено. Сдаёт своих товарищей почём зря. Странные люди. Очень легко с ними работать. Даже подозрительно. Стукачей и вербовать не надо, они сами наперегонки друг на дружку кляузничают. В охотку просто. Какие-то совсем конченые дураки.

– Дураков кровью учат, – сказал опер Панов.

– Вот-вот.

– Выловим, – заверил Панов.

– Обязательно. – Миша кивнул и на остатках энергии продолжил: – Всех найдём, всё докажем. Установим по всей стране, а за границей пускай Особый отдел занимается. У финансовых средств есть фатальная для преступников особенность – деньги неизбежно пачкают. Потому в организации никто не остаётся незамазанным. Тем и хороши преступные сообщества, построенные на ненасильственном стяжательстве. Когда на преступнике нет крови, у него нет стимула проявлять на допросе характер. Сами выстраивают на себя доказательную базу… – Он замолк, поскрёб остатки риса, отправил в рот, прожевал и философски закончил: – Вина никогда не приходит одна, а формируется по совокупности статей обычно.

Вася почуял – вот она, поклёвка!

– Не опросил своих этих… диспетчеров? – как бы невзначай подсёк он.

– Не до них. – Саймин помотал головой. – Совсем не до них. Вот закончим с важными делами, тогда и вернёмся к этим расхитителям. А сейчас все силы – на прямого врага.

Он поник, собрал посуду и ушёл.

Вася принялся за обед, флегматично шевеля извилинами. Саймин вверг его в рассудительное настроение.

«А чего им? Кровь не льётся, – утешал себя Панов. – Они никуда в экономической бригаде не торопятся. Миша годами может рыть, пока следователь не вскроет всю сеть и не насобирает посадочный материал, чтобы ни одна тварь не вырвалась. Это у нас убийца бродит по лесу и валит кого ни попадя. Тут хоть пищи, да беги. Да и того искать бросили».

В новом 1935 году зажилось как-то по-новому.

63

Моя слобода – моя крепость

Всё время Лабуткин проводил на Пороховых, выбираясь из дома только на работу.

На Новый год пришёл Никифор Иванович. Славно посидели. Мать напекла пирогов с капустой, с яйцами, с грибами да с телятиной (свинина обрыдла). Выпили много сухого да сладкого вина. В избе пахло выпечкой и елью – по стенам развесили лапник. Маша накрасилась и была дивно хороша.

Дарили всяческую милоту. Лабуткин преподнёс Трофимову фунтовую бандероль капитанского табаку. Никифор Иванович подарил Дениске настоящую сабельку из пружинной стали в ножнах с латунными устьем, стаканом и подвесом с медными кольцами. Хоть прямо сейчас на пони садись и – в бой!

Говорили чуть ли не до утра.

Им было можно. В первый день первой шестидневки 1935 года заревел гудок завода «Краснознаменец», ему откликнулся гудок Химкомбината, потише. Трудящиеся пробудились, кое-как выкарабкались из постелей, кинули хрючелова на кишку, кому в рот полезло, похмелились, у кого осталось, оделись-обулись и потащили кости на производство, стараясь не растрясти чугунную башку.

Лабуткин проснулся по гудку, как привык, и тут же заснул, к чему тоже успел приучиться. Мать поворочалась и также уснула. Разбудил Дениска, который принялся егозить, но конкретно очухались к полудню. Позавтракали тем, чего давеча настряпали. Осталось ещё дай бог, можно три дня не готовить. Тяпнули по рюмке сухого вина, встретили Новый год, и на этом Лабуткин остановился. Не хотел превращаться в Герасимова. Весь день шарился во дворе. Почистил от снега, наносил воды, колол дрова – выхаживался.

В урочный час взял собранный матерью тормозок и пошёл на паропровод.

Он бродил по тоннелям, записывая показания манометров, а в душе поднималось чувство уже изведанное, но теперь необычайно сильное – чувство кромешной пустоты и тьмы.

Впереди у него не было ничего.

Лабуткин не знал, что делать дальше, а делать было надо.

Когда он привёл в сарай Митьку и показал ему клетку и сетку убитого птицелова, Кутылёв удостоверился, что проблема решена. И ещё раз повторил, что завязывает с преступной деятельностью. Может быть, потом… Но пока он будет жить тихо-мирно.

Митька мог – деньги у него имелись.

С Машей вышло по-другому.

Когда Лабуткин показал ей трофеи – сапоги и прочее – у неё возникло ложное чувство безопасности, и она ему поддалась.

Маша снова осмелела. А осмелев, начала думать о будущем, и в думах своих обнаглела.

Деньги постепенно заканчивались. Куда они уходили? Лабуткин не пил. Загадка. Но, если не делать делов, долго так продолжаться не могло.

Придурочный Николаев усложнил людям жизнь, и его ненавидели все. И чёртову дюжину пособников, расстрелянных вместе с ним. Проклятые интеллигенты обосрали всю малину хуже глупого Габунии, подрезавшего милиционера прошлой весной. Приличным людям стало невозможно работать, и ладно бы если только в Ленинграде! В других городах тоже закрутился маховик репрессий, загребающий до кучи весь тёмный элемент, которому не было интереса до мутной политики.

Из города доходили слухи о том, как мусора крутят всех подчистую. Даже невинных совслужащих, неизвестно за что. Говорят, что за политику. Говорили, что проверят, а потом отпустят. Отпускали вроде мало кого.

Митька Кутылёв, который читал газеты и ходил на лекции, делился политпросветом. Фашистско-зиновьеское отребье поднимало голову. Эту голову надо было рубить, для чего приняли категорический закон. Из репродуктора, который наладил Шаболдин, доносились звуки траурного марша, когда хоронили товарища Кирова. Сергея Мироновича любили в Ленинграде. Лабуткин с Машей относились к нему ровно, а мать чутка всплакнула. Наверное, что-то плохое сделали эти самые фашисты.

Поскольку воровать стало совсем опасно, а братва сидела на бобах и курила чинарики, врагов народа в едином порыве проклял весь народ.

Лабуткин прозревал нехорошее, как в годы Гражданской войны и разрухи. Он давно отвык