Парень не промах - Юрий Фёдорович Гаврюченков

мерять осьмушками. Фунт составляют 8 пачек махорки. В пачку махорки входит 8 спичечных коробков. В спичечный коробок помещается махорки ровно на 8 папирос. Лабуткин нутром чуял, что на зарплату и карточки легкотрудника ему придётся довольствоваться этим. А на что кормить семью?

В загашнике оставалось золото дворника, которое можно было потихоньку тратить, нося в торгсин. Следовало завести поросёнка и растить до осенних холодов. С кормами проблем не было – картошки собрали много, всем хватит, не только свинье. Лёнька Герасимов помог. Лабуткин подумывал назвать борова Николаевым, но пока не решил.

Одно он видел чётко – будущее накрывается медным тазом.

То же чувствовала и Маша.

Она волновалась, тревожилась о будущем, своём и сына, и от беспокойства пилила мужа. Она замечала, что сил у него с каждым днём убавляется, и давила на него всё сильнее.

– Отстань, – говорил он. – Без тебя тошно.

Но она видела его слабость и долдонила, что пора выходить на промысел, тормошить дружбанов, потому что подготовка к хорошему скоку и реализация краденого потребуют времени, а денежки утекают.

– Сейчас не уболтаешь никого, – отнекивался он. – Все пацаны застыли, легавыми нашороханные.

– А Зелёный?

– Он славный малый, хотя и трусоват, – откровенно выдал Лабуткин.

– Зелёный трус? – взвилась Маша. – Да ты сам тряпка!

– Лабуткина, ты заманала, – сказал Лабуткин и ушёл на работу.

Часто заходил Никифор Иванович, но Лабуткин сделался молчалив, и только кивал, глядя в пол или в стену мимо головы Трофимова, поэтому сосед больше говорил с матерью.

– Эк разбирает парня, – вздыхал он.

Однажды в выходной жена отлучилась надолго, а когда вернулась, не объяснилась, да Лабуткин и не спрашивал. Разговаривать не хотелось. Он всё больше времени проводил с Дениской и подумывал, как будет тоскливо, когда придётся отдать его в школу. Первые классы ещё ничего, а потом у него появятся друзья, сторонние интересы. Подрастёт, будет до ночи убегать из дома, как он сам в детстве. Потом вырастет, на завод пойдёт, на «Краснознаменец». Может, семью заведёт.

А сам он будет стареть, как отец, пока в гроб не ляжет. И, подумав о смерти, Лабуткин поразился, как много себе отмерил. Целую жизнь! Ты пойди год протяни. Чёрта с два протянешь, здоровья не хватит, думал Лабуткин, которому без руки сделалось зимой совсем кисло.

На другой день заявился Зелёный, какой-то на удивление довольный и бодрый.

– Есть делюга, – сказал он.

– Ништяк, – отозвался Лабуткин. – Не палевно сейчас в городе шурудить? Видишь, что творится.

– Во ты шухерной стал, – засмеялся Зелёный. – Да я всё продумал. Мы совхозную ферму обнесём. Они сейчас скот забивают, пока морозы стоят. Ночью амбар подломим, в котором они туши хранят, кинем на подводу и вывезем. Поставим рекорд по сдаче мяса.

– Кто повезёт? – припомнил Митькин зарок главарь банды.

– Бауэр из Янино, – удивился Зелёный. – Забыл?

Лабуткин припомнил деловитого немца, с которым Зелёный развозил по барыгам шмотьё с последнего их с Хейфецем скока, и согласился, что план этот годный.

17 февраля ближе к вечеру они сели в сани – хорошие, вместительные – и покатили по Колтушскому шоссе. Зелёный трещал без умолку. Все трое курили его «Пушкинские». Въехали в Пундоловский лес.

– А чего ты про совхоз вспомнил? – поинтересовался Лабуткин.

– Я не помнил. Только узнал про него.

– Кто навёл?

– Маш… – Зелёный прикусил язык.

Сани выкатились к мосту.

Лабуткин вытащил из кармана наган, приставил дульный срез к шапке возчика и спустил курок.

Бауэр ткнулся носом в сено.

Лошадь остановилась и оглядывалась, прядя ушами.

Зелёный сидел, открыв рот.

– Пошли, дамский угодник, – устало вздохнул Лабуткин и направил на него револьвер.

– Ты чего, Саня? – оторопел Зелёный, однако быстро подчинился.

– Иди вперёд, – сказал Лабуткин. – Вон туда, к берегу.

Они спустились к ручью.

– Если ты чего надумал про нас с Машей, то ты ошибаешься, – торопливо заговорил Зелёный, обдумав пути спасения.

– Ага, – ответил Лабуткин. – Точно.

– У нас ничего такого никогда не было.

– Ага, с больницы. Топай-топай, не останавливайся.

– Она тебе наговорила по злобе, что ли? Так это бабская придурь из неё прёт…

– Ага, – не стал спорить Лабуткин. – И раньше было.

Они дошли до кромки воды. Зелёный остановился, не оборачиваясь. Он старался не делать резких движений и ещё на что-то надеялся.

– Ты всегда меня хотел грохнуть?

– Были мысли, – не стал скрывать Лабуткин. – Маньку было жаль, дуру.

– А теперь?

– А теперь не жалко.

Зелёный обречённо ссутулился. Он поднял голову и посмотрел на солнце. Оно висело у края неба – холодное, зимнее, и светило совсем не для него – это было уже солнце мёртвых.

– Скорей бы, – вздохнул Зелёный.

– Обожди чуток, – сказал Лабуткин и выстрелил ему в затылок.

Труп он потащил за ногу, и когда ступил на лёд, тот хрустнул и покрылся трещинами.

Лабуткин доломал его каблуком и с величайшим трудом протолкнул тело друга в воду. Нашёл сухое деревцо, сломал и долго задвигал им покойника. Когда жердина отодвинула его как следует от берега, Зелёного подхватило течением и медленно уволокло.

Лабуткин выдохнул из себя остатки живого духа и побрёл домой.

Труп возчика он раздел по привычке, но по дороге принялся выбрасывать в лес шапку, валенки, документы и кошелёк, пока не выкинул всё, потому что надобности ни в чём больше не было.

Он не хотел приносить трофеи в память об этом злодействе.

64

Вразнос

После этого случая в его душе не осталось ничего светлого.

У Маши и не было.

Он ей, разумеется, не сказал, но она поняла. Если ушёл с Зелёным, а вернулся с пустыми глазами и Зелёный куда-то подевался, исход наподобие сцены с Хейфецем представлялся ей наиболее вероятным.

Маша была учёна и помалкивала в тряпочку.

Она слегка жалела Зелёного – он был весёлым и щедрым, но мало ли на свете хороших мужиков, чтобы горевать и плакать об одном из многих? Кобелей на её век хватит.

Мужа-убийцу она не боялась. Он стал стремительно стареть, и она презирала его, будучи уверенной, что ничего плохого он ей не сделает. Лабуткин никогда не поднимал на неё руку. Он даже бранил её редко. Что уж теперь его бояться – замкнувшегося в себе, дряхлого?

Так они прожили месяц, всё меньше разговаривая друг с другом и не проявляя больше нежных чувств.

18 марта, в выходной, когда все нормальные трудящиеся похмеляются после загула в последний рабочий день шестидневки, Лабуткин мрачно шарился по дому, трезвый как дурак. Вечером надо было заступать на смену, а сейчас он не знал, как убить время.

– Заняться нечем? –