Презумпция виновности - Макс Ганин

там «дорожником». После получения срока был переведён в общую камеру, где также занял почётный пост на «дороге». Так как он был уроженцем Саратова, то и отбывать срок его отправили в свой регион. Поэтому он уже заранее морально и физически готовился к жёсткому приёму в своем родном городе. Слухи о чрезмерной жестокости тамошних тюремщиков, конвоиров и вертухаев не были преувеличены.

Потерпевшие, прошедшие через жернова саратовской приёмки, рассказывали, что без десятка сильнейших ударов дубинками по спине и голове от столыпинского вагона до автозака не доберёшься. В самих учреждениях ФСИН без прохождения через строй сотрудников администрации, когда тебя каждый бьёт, чем попало и куда попало на протяжении нескольких минут, внутрь учреждения не попадёшь. Самые крепкие добирались до «сборки», там вытирали кровь и отлеживались. А кто послабее, так вовсе теряли сознания от побоев на улице, их тела отбрасывали в сторону, а потом, по окончании экзекуции, заносились внутрь «выжившими». Андрей не любил рассказывать о своей делюге, но, сдружившись с Гришей, поведал ему свою грустную историю ареста.

– Я приехал в Москву на день ВДВ151, чтобы встретиться со своими однополчанами. Мы долго гуляли и, естественно, выпивали. Утром я проснулся в Парке Горького на скамейке. Рядом со мной стояли двое полицейских и двое гражданских – ждали, когда проснусь. Открываю глаза, приподнимаюсь. Голова от выпитого накануне, понятное дело, раскалывается. Меня попросили встать, начали обыскивать и из кармана штанов достали пакетик с белым веществом. Гражданские оказались понятыми, и тут же был составлен акт изъятия. На меня надели наручники, посадили в машину и отвезли в отделение. Как я ни кричал, что это не моё, как ни требовал адвоката, как ни вопил, что никогда не употреблял наркоты и требовал взять у меня анализ крови, смывы с рук и проверить пакетик на наличие отпечатков пальцев, меня не слышали или просто посылали на три весёлых буквы. Так я просидел в камере отделения три дня без еды, допросов и следственных действий. На четвёртый день появился молодой следак, который мне с порога заявил, чтобы я подписал уже подготовленные им мои признательные показания, на этом закончим следствие и передадим дело в суд. Я, естественно, отказался и попытался объяснить ему, что я ни в чём не виноват, и это очень легко доказать. Но он даже слушать меня не стал и отправил в тот же день в районный суд, где судья тоже особо не желала меня слушать или в чём-либо разбираться, арестовала на два месяца, и вот я в Бутырке. Почти год ко мне никто не приходил из следствия, и на мои ходатайства тоже никто не реагировал. Затем началась чехарда из допросов. Почти каждый день меня водили в следственный блок и там по 6 – 8 часов со мной работали оперативники и следователи ФСКН152. Они пытались сперва уговорами и лаской, а потом угрозами и шантажом заставить меня подписать признательные показания, но почти за пять месяцев так ничего от меня и не добились. Они даже не утруждали себя попыткой разобраться в моём деле и найти оправдывающие меня факты, которых было гораздо больше, чем обвинительных. Адвоката бесплатного я увидел только через полтора года своего пребывания в СИЗО на ознакомлении с моим уголовным делом. Я, разумеется, очень ждал суда, на который возлагал огромные надежды, и верил в справедливость и честность судьи. Но когда началось заседание, я с первых минут понял, что ей на меня наплевать, и приговор уже у неё написан и даже, скорее всего, распечатан.

– А что адвокат твой? – спросил Григорий, увидев, что Андрей задумался и замолчал.

– А что адвокат!? Он молчал весь процесс и переписывался в своем мобильном с кем-то. Я сам себя защищал. Первым делом я спросил, почему у меня не брали анализ крови и смывы с рук на наличие наркотических средств. Знаешь, что мне ответил прокурор? – Андрюха даже привскочил с кровати и уселся по-турецки, буравя глазами Григория. Тополев тоже приподнялся и, взбив свою подушку, сел, упираясь спиной в спинку кровати.

– Нет, – ответил Гриша для проформы.

– Он сказал, что в этом не было необходимости, так как подсудимый всем своим видом давал понять наряду полиции, приехавшему его забирать, что он находится в состоянии наркотического опьянения.

«А ничего, что я вчера отмечал день ВДВ и напился как сапожник?» – спрашиваю я его.

А он мне отвечает, что полицейские и понятые запаха алкоголя от вас не почувствовали. У нас теперь, оказывается, вместо анализов – органы зрения и обоняния сотрудников МВД выступают, – со злобой и отчаянием выпалил Андрей.

– Ну, а судья-то как на весь этот беспредел реагировала? – иронично продолжал интересоваться Григорий.

– Судья – это отдельная история! Во-первых, она отклонила все мои ходатайства – я просил поменять адвоката, вызвать на допрос в суд задержавших меня полицейских и понятых, а непросто зачитывать их сфабрикованные показания, допросить моих знакомых, которые были готовы дать показания в мою защиту, что я никогда с наркотиками связан не был и что они меня видели в ту злосчастную ночь сильно пьяным. Во-вторых, когда я заявил, что у меня есть смягчающие наказание обстоятельства в виде государственных наград за службу в горячих точках, она – внимание! – заявила, что в деле подтверждающих эти факты данных нет, поэтому она не может принять их к рассмотрению. Тогда я потребовал отправить запрос в военкомат для получения этих таких важных для меня данных и снова получил отказ с формулировкой: «Вы специально затягиваете судебный процесс, требуя подтверждения несущественных для суда обстоятельств дела, тогда как ваша вина очевидна и полностью доказана!».

После этой фразы я махнул на неё рукой, назвал продажной тварью и подлой прошмандовкой. За это меня удалили из зала, и приговор зачитывался уже без моего участия, а о сроке я узнал только через пять дней из бумажек, которые мне принесли в камеру из суда.

«Мосгорштамп» в конце мая оставил приговор Андрея так же без изменения, и 10 июня он уехал в свой Саратов досиживать оставшиеся из четырёх лет два года и четыре месяца. В «хату», как многие другие, не отзванивался, и дальнейшая его судьба не известна. С его характером и волей в жёстких условиях тамошних зон ничего хорошего ждать не приходилось. Сломать его было невозможно, принудить или заставить признать вину и покаяться в содеянном – бесполезно, поэтому в лагере наверняка его ждали новые напасти и неприятности.

27 мая 2015 года утром, ещё до проверки, Григория привели в комнату видеоконференцсвязи с Московским городским судом на слушание по его апелляционной жалобе. Вместе с ним за решёткой импровизированной скамьи подсудимых находился мужчина средних лет с лицом и повадками заводского работяги. В свои неполные 45 он был уже довольно сильно поношен и выглядел намного старше своих лет. Сразу было видно, что он частенько баловался водочкой, но при этом много и тяжело работал. Его лицо, изрытое глубокими морщинами и оспинками, не блистало интеллектом, и узкий лоб, закрытый густыми карими волосами с проседью, был тому подтверждением. У него оказалась очень интересная и поучительная история.

Суд первой инстанции осудил его по статье «Покушение на убийство» и влудил семь лет строго режима. Он судился первым, поэтому Гриша хорошо запомнил все детали его выступления. Он объяснил суду апелляционной инстанции, что на улице увидел свою гражданскую жену, которая уже несколько дней не приходила домой ночевать. У них завязался разговор, перешедший в ссору. Она громко на всю улицу ругалась на него матом, оскорбляла его мужское достоинство, тогда он не выдержал, достал нож из сумки и слегка её порезал, нанеся ей лёгкие телесные повреждения. А 105-ую статью – «убийство» – ему присудили, судя по материалам уголовного дела, на основании показаний оперативного сотрудника, который, якобы, слышал, что он кричал перед нанесением удара ножом: «Так не достанься же ты никому!».

– Только вот главный вопрос, – обратился к суду ревнивец. – Как опер, который приехал на место преступления минимум через час после случившегося, мог это слышать? Больше никто роковую для меня фразу не слышал. Это есть