Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

Не чая пережить предстоящей зимы, ищет пути к спасению.

Стихи с трудом, но пишутся. Клюев создает большую поэму «Кремль» (на 25 листах), в которой поет гимн новой советской действительности, стройкам социализма, лично товарищу Сталину, также другим вождям – Калинину, Ворошилову. Вот строки из нее:

Мои стихи – полесный плот,

Он не в бездомное отчален,

А к берегам, где кормчим Сталин

Пучину за собой ведет

И бурями повелевает,

Чтоб в молодом советском крае,

Где свежесть волн и крик фрегатов,

Ущербных не было закатов,

Как ржавых листьев в октябре,

Меж тем как прахом на костре

Пожитки смерти догорают!

Яр-Кравченко Клюев сообщает: «Написал поэму – называется «Кремль», но нет бумаги переписать. Как с поэмой поступить – посоветуй!.. «Кремль» я писал сердечной кровью».

«Сердечная кровь», думается, проливалась не без умысла – вдруг это поможет облегчить участь? Но мы уже видели, во что выливаются попытки задобрить дикого медведя медком: зверь медок съест, а после все равно порвет подносителя сладкого в клочья. Поэма, посланная в Москву, глаз главных адресатов не достигла, да и вообще читателей, – пролежавшая десятилетия в архивах, опубликована она была лишь в наше, новейшее время.

Клюев направляет заявления с просьбой облегчить его положение руководителю организации «Помощь политическим заключённым» Е. Пешковой. Просит друзей-товарищей похлопотать за него – обратиться в оргкомитет Союза писателей СССР, к наркому просвещения Бубнову, вождю советских писателей Горькому. Кажется, Сергей Клычков что-то предпринимал в этом отношении, хотя над самими остававшимися в Москве «новокрестьянскими» поэтами уже поднимался топор.

Клюев пишет во ВЦИК заявление, рассчитывая, что Клычков передаст его дирижеру Московской консерватории Н. Голованову, знакомому с Калининым (председатель ВЦИК) и Ворошиловым (нарком обороны, член Политбюро ЦК ВКП(б) и тот доставит прошение о помиловании адресатам. Текст, составленный 12 июля 1934 года, нельзя читать без горечи:

«После двадцати пяти лет моей поэзии в первых рядах русской литературы я за безумные непродуманные строки из моих черновиков, за прочтение моей поэмы под названием Погорельщина, основная мысль которой та, что природа выше цивилизации, сослан Московским ОГПУ в Нарым на пять лет.

Глубоко раскаиваясь, сквозь кровавые слезы осознания нелепости своих умозрений, невыносимо страдая своей отверженностью от общей жизни страны, ее юной культуры и искусства, я от чистого сердца заявляю ВЦИКомитету следующее:

«Признаю и преклоняюсь перед Советовластием как единственной формой государственного устроения, оправданной историей и прогрессом человечества!»

«Признаю и преклоняюсь перед партией, всеми ее директивами и бессмертными трудами!»

«Чту и воспеваю Великого Вождя мирового пролетариата товарища Сталина!»

Обязуюсь и клянусь все силы своего существа и таланта отдать делу социализма.

Прошу помилования.

Если же помилование ко мне применено быть не может, то усердно прошу о смягчении моего крайне бедственного положения. ‹…›

Все это спасло бы меня от преждевременной смерти и дало бы мне, переживающему зенит своих художнических способностей, возможность новыми песнями искупить свои поэтические вины.

Справедливость, милосердие и русская поэзия будут ВЦИК благодарны».

Но, увы, это покаянное послание к тем, кому предназначалось, в руки не попало, видимо, слишком опасно было тревожить советских небожителей. Оно осталось в семейном архиве Клычковых.

Точно неизвестно, чье именно ходатайство изменило участь поэта. Возможно, это был Максим Горький, хотя он сильно недолюбливал «новокрестьянских» поэтов. Какие-то колеса со скрипом провернулись, 5 октября в Колпашево получили телеграмму из краевого управления НКВД в Новосибирске: «Согласно дополнительного распоряжения НКВД поэта Клюева из Колпашево в г. Томск направьте не этапом, а спецконвоем». Заметьте: не «ссыльного Клюева», а «поэта», не этапом, на котором недолго отдать богу душу, а спецконвоем. Кто-то здорово похлопотал за него. 8 октября 1934 года, когда уже заканчивалась навигация, Николая Клюева предпоследним пароходом препроводили в Томск – отбывать ссылку там. Четыре месяца мучений в Колпашеве позади, а впереди еще годы…

Окаянные дни

24 октября Клюев пишет из Томска давней знакомой Н. Христофоровой:

«Дорогая Надежда Федоровна.

На самый праздник Покрова меня перевели из Колпашева в город Томск, это на тысячу верст ближе к Москве (ошибается, всего на пару сотен км! – О.Ш.). Такой перевод нужно принять за милость и снисхождение, но, выйдя с парохода в ненастное и студеное утро, я очутился второй раз в ссылке без угла и без куска хлеба. Уныло со своим узлом я побрел по неизмеримо грязным улицам Томска….Промокший до костей, голодный и холодный, уже в потемки я постучался в первую дверь кособокого старинного дома на глухой окраине города – в надежде выпросить ночлег Христа ради. К моему удивлению, меня встретил средних лет, бледный, с кудрявыми волосами и такой же бородкой человек – приветствием: «Провидение послало нам гостя! Проходите, раздевайтесь, вероятно, устали». При этих словах человек с улыбкой стал раздевать меня, придвинул стул, встал на колени и стащил с моих ног густо облепленные грязью сапоги. Потом принес валенки, постель с подушкой, быстро наладил мне в углу комнаты ночлег».

Скорее всего, Клюев описывает не то, что было, а то, что ему хотелось бы видеть на новом месте, фантазирует, видимо, еще и желая успокоить тех, кто тревожится за его судьбу.

В другом письме свое прибытие в Томск 11 октября он описывал совсем иначе:

«Постучался для ночлега в первую дверь: – Христа ради. Жилье оказалось набитое семьей, в углу сумасшедший сын, ходит под себя, истерзанный. Боже! Что будет дальше со мной? Каждая кровинка рыдает».

В Томске сменится несколько адресов его проживания, но везде будет одно и то же – теснота, духота, грязь, невыносимая обстановка. Больной, оборванный, голодный, безденежный Клюев, как тень, бродит по древнему сибирскому городу, в котором совсем нет уюта и почти нет хлебосольства.

Из письма В. Горбачевой (конец 1934 года):

«В Томске глубокая зима. Мороз под 40°. Я без валенок, и в базарные дни мне реже удается выходить за милостыней. Подают картошку, очень редко хлеб, деньгами от двух до трех рублей – в продолжение почти целого дня – от 6 утра до 4-х дня, когда базар разъезжается. Но это не каждое воскресенье, когда и бывает мой выход за пропитанием. Из поданного варю иногда похлебку, куда полагаю все: хлебные крошки, дикий чеснок, картошку, брюкву, даже немножко клеверного сена, если оно попадает в крестьянских возах. Пью кипяток с брусникой, но хлеба мало. Сахар – великая редкость. Впереди морозы до 60°, но мне страшно умереть