Русские поэты. Предсказанный уход - Олег Алексеевич Шаповалов

«сердце-розе», которую сомнут в Нарыме (см. стихотворение в начале этой главы). Но почему именно Нарым называет Клюев? Мало ли было в Советской России других гиблых мест? Уже разошлась по Стране Советов дурная слава о СЛОНе – Соловецком лагере особого назначения, куда свозили сотнями врагов большевистского режима – и уголовников, и «политических». Что творится в этом концлагере, Клюев наверняка был наслышан. Рассказывали, что по прибытии очередного этапа начальник лагеря выстраивал зэков и лично расстреливал одного-двух, без разбора, не спрашивая имен. Чтобы остальные боялись и не смели рыпнуться. Провинившихся спускали по ступенькам, ведущих вниз с кручи, так, что те насмерть разбивали головы. В лагере на видном месте висел плакат с лозунгом: «Железной рукой загоним человечество к счастью!» Как стадо баранов, которые сами дорогу к счастью, конечно же, не найдут.

Но у Клюева все-таки не СЛОН, а Нарым. Багдад, танцующие дервиши – это так, антураж, поэт обожал Восток и расцвечивал восточными мотивами многие свои произведения. Главное, кодовое слово в этом стихе – Нарым. Угадал, назвал.

В этих строчках, написанных еще 1918 году, тоже можно усмотреть некое предчувствие:

Только яростней солнца чайте,

Кумачневым буйством горя…

Товарищи, не убивайте,

Я – поэт!.. Серафим!.. Заря!..

Убили его не кулаки, не бандиты, не фашисты, а товарищи чекисты. «Серафим, говоришь? – наверное усмехались они. – Ну и лети на небо – навстречу заре…»

В СССР расстрелянный поэт был долго под запретом, стихи его не издавались, само имя не поминалось. В 1960 году он был посмертно реабилитирован – клеймо «враг народа» надо было когда-то снять. Первая посмертная книга Николая Клюева выйдет на родине в 1977 году, потом их будет еще много. Одна из последних – сборник «Огнекрылая душа», вышедший в серии «Великие поэты». В 2016 году в олонецкой Вытегре, родной Клюеву, будет открыт первый в России памятник поэту. Памятных знаков много – в Олонецком крае, в Томске, Петербурге.

Еще одна интересная мемориальная деталь: в Новой Москве, в коттеджном поселке Есенино, появились проезд Сергея Клычкова, улица Петра Орешина, улица Николая Клюева. Улицы эти рядом, и теперь в топонимике столицы все четыре пиита, стоявшие у истоков «новокрестьянской» поэзии, так вместе и останутся.

Глава 8. Смерть поэтов. Крещенские морозы Николая Рубцова

Николай Михайлович Рубцов, 35 лет

3.01.1936–19.01.1971

Родился в селе (до 1925 года – город) Емецк Холмогорского района Архангельской области

Умер в Вологде

Я умру в крещенские морозы.

Я умру, когда трещат березы.

А весною ужас будет полный:

На погост речные хлынут волны!

Из моей затопленной могилы

Гроб всплывет, забытый и унылый,

Разобьется с треском, и в потемки

Уплывут ужасные обломки.

Сам не знаю, что это такое…

Я не верю вечности покоя!

Декабрь 1970 г.

Прост, да не совсем

Рубцова я открыл для себя в школьном возрасте, когда стал участником литературного объединения «Радуга» при областной молодежной газете, опубликовал свои первые подборки стихов и вообще был страстно увлечен поэзией, с жадностью набрасываясь на еще неизвестные мне имена.

Стихи Рубцова не произвели тогда очень уж сильного впечатления, показались какими-то простыми, что ли, даже незатейливыми. Кумиром для меня в те поры был Вознесенский, его сложносочиненная поэтика представлялась высшим образцом для подражания, прорывом в глубины космоса.

А что Рубцов? Слишком заземленный, по колени увязший в деревенской грязи, вологодских болотах и торфяниках, воспевающий родные просторы с чахлой растительностью, леса, перелески, одуванчики, пестики и тычинки…

Но надо было повзрослеть, чтобы понять: за «простотой» может скрываться удивительная глубина, редкая зоркость, настоящие чувства, вызывающие ответные, – все то, что делает поэзию поэзией.

На «волну» Рубцова я настраивался все больше и больше, все лучше понимал, про что это он говорит. Насмотревшись по черноземным селам на обезглавленные, полуразрушенные церкви, где просто брошенные, где превращенные в храмы Спаса на картошке, я вдруг понял, что чувствовал поэт, видя то же самое в краях вологодских и архангельских:

И храм старины, удивительный, белоколонный,

Пропал, как виденье, меж этих померкших полей, –

Не жаль мне, не жаль мне растоптанной царской короны,

Но жаль мне, но жаль мне разрушенных белых церквей!..

Я чувствовал то же самое. Правда, теперь, по прошествии многих лет, мне жаль и растоптанной царской короны тоже. На 90 % жаль того, что было порушено Октябрьским переворотом.

«Что не жизнь, все смерть»

Свою якобы «простоту» и «заземленность» Рубцов объяснил сам. Его поэтический «символ веры» излагался, например, в письмах, как вот в этом, относящемся к ленинградскому периоду жизни Рубцова и адресованном поэту-фронтовику Герману Гоппе (цитирую с купюрами):

«Уважаемый товарищ Гоппе!

Я получил Ваше письмо. Вы пишете, что на Вас странное впечатление произвело стихотворение «Воспоминание». А мне, хочу признаться, странным кажется Ваше впечатление. Что искусственного в том, что первые раздумья о родине связаны в моих воспоминаниях с ловлей налимов, с теми летними вечерами, какие описаны в стихотворении?

Я чувствую, что люблю свою деревню, реку, где можно ловить налимов, где полощется заря и отражаются кусты смородины, люблю все, что вижу вокруг, и, грешен, не подозревал, что эта любовь неестественна, поскольку она не связана с такими понятиями, как «целина», «спутник», «борьба за мир», «семилетний план».

…Вы говорите: «Стихи очень традиционны». Согласен. Но этот грех наполовину не мой. Когда-то, читая стихи в газетах, я убедился и был убежден до последнего времени, что кроме поэзии так называемой «ура-патриотической» у нас никакая поэзия не принимается. Позднее я стал печататься в газете «На страже Заполярья» – газете Северного флота. Там я уж на себе испытал, что значит быть связанным строго заданными темами, не допускающими, так сказать, «художественной самодеятельности»: «Люблю море», «Хорошо служить на корабле», «Стучат сердца, как у героев», «Готов в строй!», «Любовь помогает служить моряку». Все авторы изощряются в выискивании оригинальных деталей, но главная-то мысль все равно не оригинальна, поскольку она газетная, казенная, как матросская шинель, выданная под расписку.

Не только там, и в некоторых других газетах шаблон, казенщина, можно сказать, узаконивается. После каждого напечатанного в такой газете стихотворения можно говорить другу: «Поздравь меня с законным браком!»

…Так и в стихах. Поэзия исчезает в них, когда поэт перестает чувствовать землю под ногами и уносится в мир абстрактных идей и размышлений. Как говорится, выше головы не прыгнешь. Поэзия тоже