Шпионское грузило - Лен Дейтон

дошел до процедуры обмена сигналами. Относительно ее в Москве было оговорено, что он постарается скрыть ее, и поэтому Штиннес спокойно и небрежно перешел к порядку дня в посольстве. Он начал с изложения ежедневного распорядка и переключился на методику кодирования в КГБ. Тут уже пошли технические термины, в незнании которых Слингер не хотел признаваться, ибо могло бы создаться впечатление, что он не на своем месте и способен только к пустым разговорам.

Краем глаза он видел, что Ранселер встрепенулся, словно змея, разворачивающая кольца, когда услышит чьи-то шаги.

— Все это для меня достаточно ново, — повторил Слингер с подчеркнутым акцентом, так стремительно заполняя каракулями листы бумаги, что у него сломался карандаш, и он был вынужден, схватив другой, попросить Штиннеса замедлить изложение.

Остальные члены комитета тоже ощутили прилив энтузиазма. Прерывая деловые вопросы Слингера, один из них спросил, почему Штиннес не счел нужным раньше поделиться этой информацией. Штиннес ответил не сразу. Посмотрев на Брета, он отвел глаза и сделал долгую паузу, раскуривая свою «черуту».

— Ну? — наконец сказал Брет. — Давайте послушаем вас.

— Я излагал, — наконец ответил Штиннес. — Я все рассказал вам в первый же день, но по вашей реакции сделал вывод, что, должно быть, вам все это уже знакомо.

Брет буквально подскочил, словно бы собираясь разразиться возмущением. Все уставились на него. Только тут Брет сообразил, что если вступить со Штиннесом в спор перед лицом всего комитета, это лишь поставит его в смешное положение. Снова сев, он сказал:

— Запишите, Слингер. Пусть все останется на бумаге.

Попыхивая «черутой», Штиннес переводил взгляд с одного на другого, словно социальный работник перед лицом неблагополучного драчливого семейства. Затем он стал вываливать перед ними груды материала: системы приоритетов в отношениях с другими странами; время работы шифровального отдела посольства и распорядок в нем и даже список контактов посольства.

Изложение заняло около часа, включавшего в себя и долгие паузы, когда Штиннес напрягал память, и несколько его шуточек, на которые — несмотря на напряжение, стоявшее в помещении, — все ответили смехом. Ближе к завершению комитет был буквально опьянен сознанием полного успеха. Удовлетворение заставило разрумяниться их лица и бурно циркулировало по венам и артериям, как обогащенная глюкозой кровь. Не последнее место в этом ощущении триумфа занимало теплое чувство, что Брет Ранселер, столь холодный и высокомерный, столь убежденный патриот, по заслугам получил хорошую оплеуху.

Оставляя комнату, чтобы в сопровождении охранника подняться наверх, Штиннес посмотрел на Ранселера. Никто из присутствующих не заметил, что у кого-то из них изменилось выражение лица, но этот обмен взглядами дал понять, кто выиграл в этой стычке.

Но Брет Ранселер был не из тех людей, которые могут лечь ничком и притворится мертвым, только чтобы доставить удовольствие врагу. Брет Ранселер был американцем: прагматичным, надежным и несклонным к долгой потаенной враждебности, со способностью к которой рождаются многие. Когда Брет столкнулся с противостоянием, стенку которого Штиннес и Москвин воздвигали по кирпичику, он сделал то, чего не ожидал от него никто из русских. Отправившись в Берлин, Брет обратился за поддержкой к Бернарду Сэмсону, человеку, к которому он не испытывал симпатий, но Бернард был куда меньше связан условностями, чем он, и куда более решителен.

— Что мы теперь будем делать? — спросил Брет. Чувствуя у себя на затылке дыхание преследующего его Штиннеса и предвидя возможность ареста, Брет просто удрал. Он был беглецом, да и выглядел как таковой: испуганный, растерзанный, потерявший всю свою самоуверенность, которая была так характерна для вылощенного Брета Ранселера.

— Что будем делать? — эхом откликнулся Сэмсон. То был город Бернарда, и оба понимали это. — Перепугаем это дерьмо до смерти — вот что мы будем делать.

— Каким образом?

— Предположим, мы дадим им знать, что вырвем Штиннесу ногти один за другим?

Брета передернуло. У него было не то настроение, чтобы шутить.

— Будь серьезнее, Бернард. Они держат твоего друга Вернера. Неужели ты не понимаешь, что может последовать?

— Они не тронут Вернера.

— Почему бы и нет?

— Потому что они знают: за все, что они собираются сделать с Вернером, я вдвойне рассчитаюсь со Штиннесом — причем медленно.

— Стоит ли игра свеч? — спросил Брет. — Я думал, что Фолькман твой ближайший друг.

— Какая разница? — сказал Бернард.

Обеспокоившись, Брет сказал:

— Давай не будем делать ошибок, Бернард. Слишком многое поставлено на карту. — Бернард всегда вступал в игру с полной ответственностью за свои действия, но не является ли сейчас его ответ попыткой уйти в сторону? Или Бернард, может, сошел с ума?

— Я знаю, как эта публика мыслит, Брет. У Москвы просто страсть: не подвергать своих агентов неприятностям. Таков закон Москвы: люди КГБ не должны подвергаться опасности.

— То есть мы можем предложить обменять Штиннеса на Вернера Фолькмана?

— Но не раньше, чем мы дадим им знать, что Штиннесу придется пройти через соковыжималку.

— Иисусе! Мне это не нравится. А что, если Фиона окажется среди тех, кто будет принимать решение? — спросил Брет.

Бернард посмотрел на него, пытаясь догадаться, что у того на уме, но понять, о чем Брет думает, было не так легко.

— Я должен это обдумать, — сказал Бернард.

— Фрау Сэмсон, — подчеркнуто вежливо и с масленой улыбкой обратился к ней Москвин. — Подготовили ли вы обвинительное заключение против того западного немца по фамилии Фолькман?

— Я в процессе его составления, — отпарировала вопрос Фиона Сэмсон. За то время, что она тут работала, она уже успела понять, что представляет собой Москвин. Кое-кто считал его идиотом, но они ошибались: Москвин был хитер и соображал быстро. Он был груб и невоспитан, но далеко не глуп. Не был он и неуклюж, по крайней мере в физическом смысле. Каждый день он спускался в подвальный этаж, где качался на снарядах, плавал в бассейне, стрелял в тире или занимался другими физическими упражнениями. Он был уже не молод, но в нем по-прежнему бурлил избыток энергии, свойственный ему с детства.

— А у вас есть другое досье на него, товарищ полковник? — вежливо осведомился он.

Фиона была застигнута врасплох этим вопросом. Она как раз составляла досье на Фолькмана, которое было открыто перед ней на столе.

— Лишь то, которое вы уже видели.

— Вот это? — сказал Москвин, придавая своим словам какой-то скрытый неприятный смысл.

— Я знала… — Она остановилась.

— Да? Что вы знали?

— Что в прошлом он работал в службе СИС в Берлине.

Москвин посмотрел на нее.

— А предположим, Москва захочет ознакомиться с досье на Фолькмана? Вот это мы им и пошлем? — Он с такой силой хлопнул по картонной обложке досье, что его ногти