Шпионское грузило - Лен Дейтон

— Да, — сказала Фиона.

Москвин посмотрел на нее, не пытаясь скрывать, какое он к ней испытывает презрение. Стремление унизить собеседника было частью методов, которыми он пользовался. Но теперь она уже понимала, что он собой представляет на деле. Ей и раньше доводилось встречаться со многими, подобными Москвину. Она знала их по Оксфорду: шумные, бесцеремонные поклонники спорта, которые только накачивали себе мускулы, со скрытой неприязнью относясь ко всему, что выходило за пределы их понимания.

— Я знала Фолькмана, — сказала она. — И знала его не один год. Конечно, он работал в отделении СИС в Берлине. И в лондонском отделении тоже.

— И тем не менее вы не упомянули об этом? — Москвин продолжал презрительно смотреть на нее.

— Пока еще нет, — сказала Фиона.

— Пока еще нет, — повторил он. — Ну хоть теперь нам что-то придется сделать, не так ли? — Он покровительственно смотрел на нее с улыбкой, которой жестокий владыка одаривает своих подданных. — Мы поговорим с Фолькманом… может, немножко попугаем его.

— Как?

— Вам придется кое-что узнать, фрау Сэмсон. Ему еще не сообщали, что его обменяют на майора Штиннеса. Мы должны заставить его попотеть.

— Фолькман зарабатывает деньги, работая на благо нашей республики. Кроме этого, у него нет ни гроша. И его можно убедить работать на нас.

Москвин внимательно изучал ее.

— Чего ради он согласится?

— Он то и дело мотается туда и обратно. Вот почему его так легко прихватить на чем-то. Почему бы ему не сообщать нам, что там происходит?

— И вы сможете этого добиться?

— Могу попробовать. Вы говорите, что его содержат в Бабельсберге?

— Вам понадобится машина.

— Я сама поведу ее.

— Доставьте его сюда. Я бы тоже хотел посмотреть на него, — сказал Москвин.

Она холодно улыбнулась ему.

— Конечно, товарищ Москвин. Но если мы слишком перепугаем его, он не вернется обратно.

Это уже раньше бывало. Агенты, случалось, доставляли беспокойство: оказавшись на Западе, они просто оставались там, показывая вам издалека нос.

— У него нет тут родственников, не так ли?

— Он будет работать на нас, полковник Москвин. Он относится к тому типу людей, которым нравятся тайны.

Когда она сопоставляла Москвина с теми спортсменами из Оксфорда, то поймала себя на том, что невольно вспоминает дни в колледже. До чего она их ненавидела: все то хорошее, что с ней случилось, теперь забыто. Она вспоминала и тех, кого знала, и те долгие вечера в городе, когда приходилось проводить время в компании занудных выпускников, которые пили слишком много, представая сущими идиотами. Они всегда давали понять девушкам-студенткам, что считают их существами низшего порядка. Мальчишки, у которых только начинала пробуждаться сексуальность, чувствовали себя на месте только в мужской компании, когда, сплетя руки, орали песни друг другу на ухо и, спотыкаясь, отползали в сторону, чтобы пописать у стенки.

Она направилась в Бабельсберг — в южной части Берлина, — чтобы забрать Вернера Фолькмана. Если ехать по прямой, это было недалеко, но в таком случае предстояло пересекать западный сектор, а добропорядочные коммунисты предпочитали огибать весь периметр. Заведение находилось вне границ города и не считалось частью Берлина: это был Потсдам в ГДР, так что американские и английские «силы прикрытия» не имели законных прав шнырять тут.

Фолькмана поместили в блоке «Ауланд», здании, в котором первоначально размещалась администрация знаменитой киностудии УФА.

За опустевшей фильмотекой и мастерскими были видны остатки улицы восемнадцатого столетия, на которой, как ни странно, в годы войны снимали «Мюнхгаузена».

— А это гримуборная Марлен Дитрих, — сказал пожилой охранник, который провел ее в комнату для свиданий. Он показал на большую кладовку с висячим замком на дверях.

— Да, — сказала Фиона. Тот же самый полицейский говорил ей те же слова, когда она в последний раз была здесь. В комнате для свиданий были забранные решетками окна, сквозь которые она видела замощенный булыжником двор со стоящей там ее машиной.

— Могу я привести заключенного?

— Приведите.

Когда ввели Вернера Фолькмана, у него было растерянное выражение лица. Скованные наручниками руки он держал за спиной; на нем была потертая кожаная куртка со следами белой краски. Волосы у него были непричесаны, и на щеках — давняя щетина.

— Вы узнаете меня, Вернер?

— Конечно, я узнаю вас, фрау Сэмсон. — Теперь он был зол и мрачен.

— Я доставлю вас в свой кабинет на Карл-Либкнехтштрассе. Мне не понадобится вооруженный полицейский, чтобы держать вас под наблюдением?

— Я не собираюсь бежать, если вы это имеете в виду.

— Вам говорили, в чем вы обвиняетесь?

— Я требую адвоката, адвоката с Запада.

— Глупо просить об этом, Вернер.

— Почему же?

Было просто из ряда вон, что Вернер, немец, который регулярно бывал здесь, ничего не понимал. Что ж, может, лучший способ начать общение с ним — это дать ему понять, с чем он столкнулся.

— Это ГДР, Вернер, и сейчас 1984 год. Мы живем при социалистической системе. И народ…

— Правительство.

— Народ, — повторила она, — контролирует не только политику и экономику, но и суды, адвокатов и судей. Под контролем пресса, молодежные организации, союзы и женские ассоциации, и даже шахматные клубы и общества рыболовов. И привилегии писать книги, собирать марки, петь в опере, а также работать на токарном станке — в сущности право на работу — могут быть отменены в любой момент.

— То есть не думайте и требовать адвоката с Запада.

— То есть не думайте и требовать адвоката с Запада, — согласилась Фиона. — Вы будете сидеть на заднем сиденье. Наручники снять с вас я не могу. У меня даже нет ключа. Таковы правила.

— Могу я помыться и побриться?

— По прибытии на место. У вас есть тут какие-то личные вещи?

Вернер, пожав плечами, не ответил.

— Поехали.

— Почему именно вы? — спросил Вернер, когда они спустились и по мощеному двору подошли к ее «вартбургу».

— МасЫройЕк, — сказала Фиона. Слово означало переговоры под угрозой насилия и было свойственно только немецкому языку.

Никто из давно скончавшихся отцов города, которые когда-то определяли его границы, не мог и представить себе, что когда-то Берлин постигнет такая судьба и он будет насильственно разделен. Лихтенраде, где станция подземки подходила к вокзалу и где Моцарт, Бетховен и Брамс были названиями улиц, утыкавшихся в Стену, представляли собой препятствия, которые предстояло огибать Фионе, возвращаясь в свой кабинет в центральном Берлине.

Привычный путь к главной трассе вел через Махлов, но Фиона решила воспользоваться боковыми улочками, которые могли сэкономить ей несколько минут на дорогу, если не учитывать, что, проехав Махлов, она свернула в небольшой сонный район за Цеттеном. Окруженная с трех сторон Стеной, широкая, обсаженная деревьями дорога