Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

– Отвечай!

– Не буду! – глухо произнес он.

– Не будешь? Ну, все равно, Машка, это Макарка?

– Макарка. Тот самый, который Аленку убил.

– А вы что скажете? – обратился Густерин к другим «скакунам» Горячего поля.

– Конечно, Макарка.

– Достаточно, – заметил следователь, – личность можно считать удостоверенной.

Составили протокол.

– Теперь позвольте, – произнес Густерин, обращаясь к следователю, – передать вам преступника из рук в руки. Дознанием установлено все двенадцать убийств, злодей уличен, удостоверен и находится налицо. Миссия сыскной полиции окончена, наступает очередь правосудия.

– Позвольте поздравить вас, Дмитрий Иванович, с блестящим окончанием дела. Вы проявили геройское самоотвержение!

Густерин улыбнулся. У него таких подвигов в прошлом немало, и репутация русского Лекока[19] заслужена им недаром.

– Я желал бы только одного, чтобы мне не пришлось опять возиться с этим злодеем! Ради Бога, не снимайте с него оков и не оказывайте ни малейших послаблений! Это не арестант, а сам сатана в образе человека! Я не видывал в своей практике подобного супостата!

Макарка за все время не проронил ни единого звука. Он точно замер. Да и что он может сказать? Оправдываться бесполезно, защищаться невозможно, просить пощады смешно! Остается одно – терпеть, а там будет видно! Поживем – увидим! Не первый раз он в таком положении, да, может быть, и не последний!

– Не пойти ли мне самому с ним? Право. Кандалы надеть мы не можем, веревкой связать – неудобно, а так, на свободе, его вести очень трудно!

– Не беспокойтесь! Усадите в карету, а там с нашего двора ему не убежать!

– Не придумаешь даже, что он может выкинуть!

Густерин отдал приказания и обратился к Машке:

– А ты получи обещанные пятьсот рублей и можешь разделить их, как знаешь. Мою долю я отдаю тебе!

– Спасибо, ваше превосходительство! Только я не знаю, на что мне эти деньги? Еще убьют меня из-за них! У меня никогда и рубля в кармане не было!

– Отдай в банк на хранение. Ты будешь еще получать рублей двадцать в год процентов. Вот тебе и квартира, обеспеченная на всю жизнь.

– Ваше превосходительство! Положите сами их в банк, я ничего не знаю! Только двести дайте мне для моих помощников.

– Не надо и тем ничего! Скажи, что я не дал денег!

– Не могу, ваше превосходительство! Я никогда не лгу.

– Ну, пусть сами придут.

– Они не могут. Они ведь «стрелки».

– Не дам, не дам. Приходи завтра и получишь книжку.

Машка вышла опечаленная. Зачем она отказалась взять деньги? Вот теперь скажут, что она обманула товарищей. Ей веры не будет. Хорошо! Завтра она получит книжку, и они вместе пойдут в банк брать деньги назад.

– А тебе, Куликов, – обратился Густерин к орловскому мещанину, – мещанская управа будет выдавать по пять рублей в месяц для семьи, пока вырастут дети. Если бы ты мог перестать пить…

– Карета для душегуба готова, – доложил вошедший Петров. – Прикажете отправить его?

Густерин как бы очнулся из неприятного забытья:

– Подана? Постойте, я сам посмотрю!

Он вышел во двор. Душегуб стоял около самой кареты с тремя полицейскими. На лице злодея играла та же отвратительная улыбка.

– Сажайте, – приказал Густерин.

Макарка вошел в карету; за ним вскочили два агента, жандарм и Петров.

– Так! Ну, теперь не уйдет!

– Ой, смотрите, не рано ли хвалитесь! – прошептал Макарка.

Карета тронулась. Густерин проводил ее взглядом и тихо пошел в кабинет. Он чувствовал усталость. Утомила его эта постоянная тревога за Макарку. С той минуты, как злодей скрылся в своей квартире, Густерин не имел покоя ни днем, ни ночью. А теперь, когда тот в его руках, он тревожится за целость душегуба.

– Не придумаешь ведь, что он может выкинуть!

Густерин приказал подать одеваться и заложить коляску. Он решил проехаться по островам и оттуда обедать к Фелисьену. Нужно немного развлечься, дать отдохнуть нервам.

Все готово. Экипаж у подъезда. Густерин, довольный собой и предстоящей прогулкой, застегивал перчатку и отдавал последние приказания швейцару, как вдруг к подъезду вскачь подъехал на извозчике Петров. Один вид его говорил, что произошло нечто неожиданное. У Густерина даже сердце замерло.

– Макарка бежал! – закричал он, не давая Петрову произнести слова.

– Имею честь доложить вашему превосходительству…

– Да говорите же, убежал или нет? – топнул ногой Густерин.

– Никак нет. Позвольте доложить…

– Ну, теперь докладывайте. Уф, отлегло!

– Подлец Макарка в то время, как стоял здесь на дворе около кареты, успел отвинтить гайку колеса. Едва мы проехали сажень двести, как колесо отвалилось, карета упала на бок. Раньше, чем поняли, в чем дело, Макарка был уже на улице и скрылся в воротах дома. Мы все бросились за ним. Он успел вскочить на каретный сарай и отчаянным прыжком очутился на другом дворе. Еще момент, и он скрылся бы из нашего вида, но жандарм выстрелил, и Макарка, обливаясь кровью, упал. Тут его схватили.

– Рана тяжелая?

– Врач еще не осматривал. Я поехал доложить вам.

– Благодарю. Поедемте вместе.

– Не подстрели его жандарм, наверное, скрылся бы…

– Пожалуй. Одеть его в арестантскую одежду мы не имели права, а в своем туалете он ушел бы. Что за дерзкий злодей?! Днем, в центре города, хотел уйти от четырех конвойных!

– Скажите лучше – ушел!

– Как вы могли выпустить его из кареты?

– Он ударил в висок агента, так что тот кубарем выкатился, а он через него.

– Негодяй! Агент оправился?

– Да, через несколько минут пришел в себя.

Они поехали к дому, куда побежал Макарка. У ворот стояла густая толпа. Все знали о происшедшем.

– Где он? – спросил Густерин.

– Сейчас отправили в Обуховскую больницу. Рана очень серьезна; пуля засела в позвоночнике.

– Слава Богу, – произнес облегченно Густерин, – не ушел! Теперь придется самому дежурить до выздоровления, а то опять упустят!

XLVI. В Москве

Павлов с Петуховым и Ганей были встречены единоверцами Москвы с распростертыми объятиями. Павлова принимали как своего будущего сочлена, решившегося покинуть раскол, а Петухов давно пользовался общим уважением, и его семейное горе вызывало искреннее сочувствие. Когда дошли известия об отравлении Макаркой-душегубом своего тестя, в единоверческой церкви было отслужено молебствие о выздоровлении раба Божия Тимофея. Неудивительно, что с приездом в Москву дорогих гостей окружили нежными заботами и попечением. Здоровье Петухова и Гани быстро поправлялось, хотя печать пережитого легла на них неизгладимым ярмом! Прежней бодрости духа, крепости, нравственной силы и радостного отношения к жизни не могло уже быть, когда эта жизнь дала им столько горьких и совершенно беспричинных кар! И стоит ли, в самом деле, жить на земле, где могут существовать подобные Макарки-душегубы и где люди живут только для того, чтобы страдать и заставлять