Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

«А Павлов? – приходило Гане на ум. – Разве он тоже такой? Отчего он не явился раньше Куликова? Может ли она теперь сделаться не только его, но вообще чьей-либо женой?»

Этот вопрос оставался у ней неразрешенным, несмотря на всю трогательную нежность Павлова. Они оставались у родственников Павлова, где сам он провел свое детство и отрочество, и потому семейство Полониных относилось к Павлову как к своему близкому человеку, а Ганю лелеяли как его невесту. Петухов и дочь нашли здесь действительно ту тихую пристань, в которой так нуждались после ужасной пережитой бури, едва не стоившей им жизни.

Одно только беспокоило их – что Макарка?! Неужели он бежал или сумел оправдаться? Степанов писал им почти каждый день, но редко упоминал о Макарке, и то как-то неопределенно. Павлов пробовал писать Д. И. Густерину, усердно прося почтить его уведомлением, но управление сыскной полиции не входит с частными лицами в переписку, и потому ответа он не получил.

Семейство Полонина состояло из стариков – мужа и жены, людей очень зажиточных, ничем не занятых и посвящавших все свое время дому и церкви; они никуда не ходили, кроме своего приходского храма, и невольно влекли за собой своих гостей. Петухов, Ганя и Павлов не стали пропускать почти ни одной службы. В их жизни наступил период религиозного увлечения. Благочестивые сами по себе, они никогда прежде не увлекались делами веры и религии. Вот это-то равнодушие к церкви, как выражался Полонин, они и приняли за причину всех их бедствий.

– Господь прогневался на нас! Мало мы молились, мало думали о славе Божией и слишком прилепились к земле! Вот земля и дала нам горький урок, – говорил старик Петухов. В свою очередь, и Ганя, разочарованная в людях, инстинктивно стремилась к Небу.

Назначен был день присоединения Павлова к православию на правах единоверия. Как раз в тот день, рано утром, пришла телеграмма от Степанова:

«Макарка, арестованный, пытался бежать, но был настигнут жандармами и тяжело ранен. Жизнь его в опасности».

– Вот благословение, которое, как награда, ниспосылается мне Господом, – произнес Павлов. Петухов, прочтя телеграмму, перекрестился, а Ганя только тяжело вздохнула. Все они горячо молились в церкви, где впервые Павлов присутствовал как единоверец.

XLVII. Макарка при смерти

– Где он? Где Макарка?! – в один голос произнесли Густерин и следователь.

– Тсс! Консилиум решает вопрос об извлечении пули! Сейчас будут делать операцию, хотя надежды почти никакой, – ответил дежурный врач.

– Помните, господа, что это не человек, а душегуб – Макарка! С этим злодеем церемонии излишни, я хорошо знаю это по опыту, – возразил Густерин.

Они вошли в палату. На операционном столе лежал обнаженный Макарка. Издали он походил на труп орангутанга, покрытый густыми черными волосами. Только на левой руке было выжжено пятно, следы какого-то каторжного знака. Всклокоченная голова, искривленные страданиями черты лица производили странное впечатление.

– Такого ужасного человека нам не приходилось еще встречать, – говорили врачи-консультанты.

– Такого человека и не бывало еще среди разбойников, – подтвердил Густерин.

– Так это и есть Макарка-душегуб, – удивленно произнес один из врачей, – ну подлинно исчадие ада! Сам сатана, воплотившийся на земле! Посмотрите его мускулы, кости, череп! Настоящий дьявол.

Макарка открыл глаза и тяжело вздохнул.

– Не хотите ли сказать что-нибудь, – наклонился к нему врач, – мы будем делать сейчас операцию, вы можете умереть. Может быть, пригласить священника?

– Будьте вы все прокляты, – прошипел умирающий.

– Оставьте его! Режьте, как хотите, – громко сказал Густерин.

Макарка перевел на него глаза и остановил взор, полный ненависти.

– Доктор, – слабо произнес он, – я умираю. Перед смертью я хочу сказать всю правду! Слушайте. Этот человек, начальник сыскной полиции Густерин, украл у меня сто тысяч денег и на пятьдесят тысяч бриллиантов! Пусть у него отнимут! Я дал ему ну как взятку за свободу, но он обманул меня! Моя жена Ганя отравила отца своего и меня хотела отравить, но я не дался! Врать перед смертью я не буду! Еще слушайте! В подвалах моих нашли два трупа – это жертвы Тумбы; я сам ничего не знал! Клянусь прахом своим! Верьте умирающему. Мне все равно!

Он смолк.

– Надо приступить к операции, – произнес врач.

– Ну так начинайте.

Врачи засуетились. Густерин наклонился к уху следователя:

– А слышали вы, что он говорил?

– Да. Это клевещет человек, собирающийся перейти в иной мир.

Макарка то и дело судорожно подергивался. Вот он открыл опять глаза.

– Позовите ко мне жену, тестя – я хочу проститься.

– Их нет, они в Москве.

– Так передайте им, что я проклял их раньше, чем испустил дух. Живой или мертвый, я буду сосать их кровь до последней капли! Скажите им…

– Макарка, опомнись! Как тебе не стыдно! Ведь ты умираешь! – подошел к нему Густерин. – Не хочешь ли ты принести повинную. Сознайся, раскайся, еще есть время, пока ты…

Макарка приподнялся и хотел было схватить правой рукой за горло Густерина, но это ему не удалось.

– Пойдемте, Дмитрий Иванович, нам дадут знать об исходе.

– Конечно… Мы пришлем к вам дежурного фельдшера. Операция начинается.

Все вышли. Густерин, совершенно оправившийся, вспомнил о своем намерении сделать прогулку по островам и заехать к Фелисьену.

– Поедемте вместе, – предложил он следователю.

Только на Троицком мосту они вздохнули свободнее. Повеяло прохладой. Наступивший вечер обещал быть чудным. Солнце склонилось к западу. На Стрелку ехало множество экипажей.

Густерин откинулся на подушку коляски и дышал полною грудью.

– Да, давно не приходилось мне переживать таких тяжелых дней, как с этим проклятым Макаркой!

– Действительно, экземпляр редкостный, но вы таки уходили его!

– А чего он мне стоит? Верите ли, три месяца не сплю, не ем покойно!

– Верно, верно, сам вижу ведь! Поедемте прямо к Фелисьену.

– С удовольствием.

Коляска понеслась по Каменному острову и через пять минут остановилась у подъезда уютной дачи, утопающей в зелени.

Они прошли на верхний балкон, откуда открывался живописный вид на Среднюю Невку с яхт-клубской флотилией и садами противоположных дач. Везде – масса гуляющих, наслаждающихся прелестью редкого летнего вечера.

Подали водки, закуски. Густерин налил две рюмки и только что успел поднести ко рту, как в дверь тихонько постучались. На пороге появился чиновник Петров.

– Имею честь доложить вашему превосходительству…

– Бежал?!

– Никак нет-с. Помирает… Не перенес операции. Врачи остановили… Больничная администрация ждет распоряжений.

– Поедемте, – встал Густерин, – надо покончить!

– Едем, что же делать!

Коляска понеслась обратно в город.

XLVIII. Возвращение Коркиной

Саратовцы почти на руках вынесли оправданную Елену Никитишну. Из них никто не сомневался, что Коркина будет оправдана, но они спешили выразить ей свои чувства и сколько-нибудь облегчить ее страдания.

– Зачем, зачем… –