Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

из Петербурга. Благочестивые, скромные и сведущие в русской церковной старине, они очень понравились матери-игуменье, которая подробно показывала и рассказывала им про все достопримечательности.

Когда они вошли в главный храм, где в то время служилась вечерня, они увидели прижавшуюся в уголку старушку-монахиню, которая на коленях горячо молилась.

– Вот наша благодетельница из Петербурга: больше шестидесяти тысяч вложила в наш монастырь и обновила всю обитель.

– Из Петербурга! – удивились путешественники. – А как фамилия?

– Ее фамилия – Коркина, а теперь она мать Анастасия.

– Коркина, – воскликнул господин, – это, верно, мать Ильи Ильича Коркина?!

– Нет, у ней детей не было.

– Так, может быть, тетка или родственница. Нельзя ли с ней побеседовать? Она, может быть, знает про судьбу несчастной вдовы Ильи Ильича.

– Пожалуйста. Я попрошу ее к вам.

Игуменья подошла к молившейся старухе и сказала ей что-то на ухо. Та покорно встала и подошла к путешественникам.

– Скажите, матушка, не знаете ли вы что-нибудь про Елену Никитишну Коркину?

Старушка отшатнулась.

– Мне кажется, вы дочь Петухова! – воскликнула она.

– Да. А это мой муж Павлов. Но откуда вы меня знаете?

– Я и есть Елена Коркина!

– Возможно ли?! Вы Елена Никитишна?!

– Да. Вот второй год уже, как я приняла пострижение под именем Анастасии. Я нашла здесь, в этой тихой обители, то душевное утешение, которое напрасно искала в светской жизни. Хорошо здесь, особенно зимою, когда высокие снега занесут наш монастырь и мы не видим ничего, кроме неба. Точно в гробнице, заживо погребенная!

– Но кто подумал бы, что четыре года тому назад вы блистали в обществе красотой и открывали всегда бал в первой паре мазурки?!

– Не будем вспоминать прожитое! Расскажите лучше про себя: вы тоже пережили немало.

– Макарка-душегуб умер в больнице от раны, полученной при попытке бежать. Через год я вышла вот за него, а мы теперь так счастливы, как только можно быть счастливыми на земле! Господь благословил наш брак сыном, которого теперь нянчит дедушка, пока мы с мужем путешествуем.

– Тимофей Тимофеевич здоров?

– Да. Он совершенно поправился и выглядит теперь бодрее прежнего.

– Дай Бог вам всего хорошего! Вы хорошие люди и много выстрадали! Этот Макарка-душегуб погубил и моего бедного мужа, но я не проклинаю его, хотя, при всем христианском смирении, не могу молиться за него. Впрочем, я не уверена, умер ли он в больнице?

– Он умер на глазах самого Густерина, начальника сыскной полиции, и в этом не может быть сомнения.

Никто не называл Макарку «мужем» дочери Петухова, хотя брак этот благодаря смерти самозванца не был официально расторгнут и по бумагам Ганя числилась вдовой.

* * *

В селе Денисова Горка по первопутку справляли свадьбу, целый поезд из троек, разукрашенных лентами и бубенцами, мчал молодых из церкви по ослепительно-белому ковру, расстилавшемуся по всему видимому пространству, седой лес, высокие белые холмы встречали на пути поезд и разносили веселое эхо молодецких песен, ухарских гармоник. Мороз – красный нос разрисовал пурпурами радостные, здоровые молодые лица; на первой тройке молодой крепко обнял и прижал к себе красотку, которую он впервые назвал женой:

– Груша! Ангел мой! Наконец-то мы с тобой.

– Уж и стосковалась же я по тебе, Антоша! Насилу отбилась от женихов. Твой Антон, говорили, в каторгу сослан за убийство. А я не верила! Что прошло – миновало. Господь не дает на Руси погибнуть невинному! Ошиблись анаралы в суде малость, ну да не беда, зато наградили! А мы с тобой еще поживем! Поживем, Антоша?

И ветер подхватил звонкий, сочный поцелуй.

А Горячее поле?

Вернувшись из ссылки, Тумба не нашел на поле ни Насти, ни Тумбачонка. Молодая красивая Настя опять ездила в ландо и жила в бельэтаже на Морской. Тумбу она забыла, а Тумбачонка поместила в один из приютов. Тумба с горя запил, попал в одну из больниц и там умер от белой горячки.

Одна Машка-певунья по-прежнему бродит по Горячему полю и распевает свои песни. Она теперь «богачиха», у нее в банке лежит столько денег, что каждый день кто-то платит за ее угол и выдает ей по три целковых в месяц на харчи. Ей жить не прожить – удивительная эта банка, рассказывает она, и за что она платит деньги?

– Господа выдумали такую банку. Ведь курица носит яйца – вот и банка высиживает деньги! Дай Бог здоровья этим господам! По крайности побираться теперь не надо.

* * *

Старик Петухов не разлучался уже со своими детьми и внуками. Павлов окружил нежно любимую Ганю и старика-отца такою заботливостью и таким трогательным вниманием, что жизнь их была настоящим земным раем. Степанов сделался членом их семьи, поставил завод в блестящее положение и дал возможность Павлову заниматься другими делами. С благословения епархиального начальства и с полного согласия тестя и жены Павлов горячо и всецело отдался просвещению раскольников, у которых он раньше был начетчиком. Красноречиво, убедительно, словами и примером он убеждал «братьев» и «сестер» бросить раздоры, забыть свое слепое заблуждение и просить у святой церкви прощения за свои великие прегрешения. Благодаря трудам Павлова, которому усердно помогали Петухов и Ганя, не одна сотня заблудших овец стада Христова вернулась в лоно святой православной церкви.

А какова была судьба Макарки-душегуба? По далекой Владимирской дороге, то есть на шоссе, идущем от Москвы до Владимира, подняли в бесчувственном состоянии какого-то бродягу. Он свалился в изнеможении, на спине у него была незажившая огнестрельная рана; сам он высох, как скелет. Бродяга не объявил своего имени, но, умирая, сказал:

– Я – Макарка-душегуб.

Когда анатомировали труп, то нашли пулю, засевшую около слепой кишки. Врачи, делавшие вскрытие, были изумлены живучестью организма бродяги. Агония длилась около трех суток. С окоченевшими уже ногами и руками злодей жил еще около восьми часов. Он почти все время был в полном сознании, но, когда бредил, рассказывал чудовищные вещи; то ему казалось, что бьет плетью Ганю, то душит старика Петухова, то режет какого-то камердинера, отрубает голову Маланье, закапывает заживо в землю Лизу, морит голодом какого-то Гуся и Игнашку. Бриллианты, золото, подземелье, три березы на берегу Волги, этап, бродяга Куликов – все это перемешалось в какой-то винегрет и почти дословно записывалось врачами, дежурившими неотлучно при умирающем.

Notes

1

В дореволюционной России заниматься коммерцией могли только представители купеческого сословия, т. е. члены гильдий, уплатившие сбор, и члены их семей, вписанные в купеческое свидетельство. Однако представители других сословий могли записаться как «временные купцы», оставаясь при этом дворянами, мещанами или крестьянами.

2

Здесь: злоумышленников.