Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

проведенные у мощей Ильи Ильича, открытие, которое она сделала в зеркале относительно себя самой, безнадежность умирающего мужа – все вместе уничтожило без следа тот подъем духа, который привезла она от Галицкого. Опять она дошла до отчаяния, опять ломала руки, тряслась и не находила покоя.

– Куда же идти?

Елена Никитишна взяла извозчика и поехала на заставу. Ей было решительно все равно, куда ехать. Часа полтора возил ее извозчик, пока она увидела знакомые места. Но какие перемены! Точно после великих событий. Их дом заколочен, на дверях замки и печати. Дом Макарки тоже запечатан. Дом Петухова с закрытыми ставнями. Как бы вымерли все после чумы. Макарка хуже чумы опустошил заставу.

Что делать, куда идти? Попробовала Елена Никитишна заходить в несколько мест, но никто не узнавал ее. Рекомендоваться ей не хотелось. Пошла в полицию, там тоже потребовали документы.

– Однако где же я буду ночевать? В гостиницу без паспорта тоже не пустят.

После долгого раздумья Елена Никитишна решила ехать назад к доктору, у которого, вероятно, есть уже ответ от Галицкого. Пусть он позволит хоть в коридоре где-нибудь приютиться поблизости мужа. Опять поплелся извозчик со странною старухою. Ее почему-то все находили странною старухою, а не просто старушкой. Это еще обиднее.

Уже совсем вечерело, когда Елена Никитишна вторично добралась до больницы умалишенных. Директора не было дома. Дежурный фельдшер разрешил подождать.

– Нельзя ли справиться, как положение Коркина?

– Плох, как и прежде.

– А все-таки пошлите справиться.

– У нас не дают справок… Много больных, когда же тут справляться!

Елена Никитишна поместилась в уголке кожаной кушетки и, съежившись, совсем ушла в себя. Кажется, ей теперь еще хуже, чем было до сих пор!

– Директор приехал, пожалуйте, – сказал ей сторож.

Она пошла медленной, ленивой походкой наверх в квартиру директора.

– Боже, я, кажется, сама схожу с ума…

– Ответ получен, – встретил ее директор, – и самый утешительный. Галицкий просит сделать все возможное для вас. Если угодно, можете завтра взять вашего мужа в частную больницу, ему там будет лучше. Сторож, позовите дежурного фельдшера, он вас проводит.

Через минуту фельдшер явился.

– Вам к кому?

– К Коркину, в седьмую палату.

– Его уже нет там. Он в покойницкой.

– Как?! Разве…

Елена Никитишна не могла выговорить «умер».

– Скончался.

Елена Никитишна, как подкошенный сноп, свалилась на руки подбежавшего директора.

L. Труп Макарки

Густерин и следователь вошли к главному врачу больницы.

– Что случилось? – спросили они в один голос еще на пороге кабинета.

– Чудовищный организм у вашего преступника! Представьте, что нет никакой возможности его захлороформировать! Мы перепробовали все средства, и как только усыпим его, приготовимся хлороформировать, – он просыпается и кричит: «Не режьте меня!» Мы боялись усилить дозу, убить его, и должны были отказаться от операции.

– Он умирает?

– По-видимому, да! Но это чертовский организм! Ничего нельзя сказать определенного!

– Еще один вопрос: с такой пулей, как у него, может человек жить?

– Условно: если пуля не повредила известных сосудов.

Густерин переглянулся со следователем.

– В результате, значит, мы ровно ничего не знаем! Я полагал бы перевести Макарку в лазарет дома предварительного заключения и поставить к нему усиленную стражу. Церемониться или миндальничать с ним невозможно! Пожалуй, дождемся еще какой-нибудь штуки!

– Как врач, господа, – произнес главный доктор, – я не могу этого позволить! Это равносильно убийству! Он не перенесет подобного передвижения!

– А вы даете нам гарантии, что он у вас не убежит?

– О! Какую хотите! Это было бы чудом!

– Поверьте, господин доктор, что чудеса случаются с такими исключительно зверскими натурами, как Макарка. Он, например, только что пробыл одиннадцать дней на Горячем поле без всякой пищи; он сам рассказывал, что сосал разные травы и этим существовал; ведь всякий другой, на его месте, давно бы вышел добровольно из засады, а его мы нашли спавшим безмятежным сном, точно барин у себя в кабинете, развалился на траве и похрапывал. Все ему ничего! Ни в огне не горит, ни в воде не тонет!

– Смешно, господа, слушать ваши рассуждения о человеке, у которого, верно, начался уже процесс агонии! – перебил доктор. – Вы забываете, что при таких ранах, если пуля не вынута, неизбежно делается «антонов огонь»!

– А вы уверены, что рана именно такая?

– Почти уверен.

– Почти! С Макаркой нельзя полагаться на «почти».

Они тихонько прошли в хирургическую палату. Макарка был один во всей палате, и при нем дежурил сонный фельдшер. Царила тишина и полумрак. Макарка лежал неподвижно на кровати, прикрытый белой простыней. Его перенесли с операционного стола и решили дать умереть спокойно; доктор подошел к умирающему и взял его руку.

– Пульс едва слышен. Посмотрите – под глазами зловещие круги. Ноги начинают холодеть. Сейчас должна наступить агония.

Макарка открыл глаза, и губы его исказились.

– Меня звали «душегубом». Нет, вы – настоящие «душегубы»! Стоят над душой и ждут, скоро ли больной околеет! Зарезать не пришлось, так задавить рады!

– Молчи, негодяй!

Макарка потянулся и закрыл глаза.

– Он едва ли переживет эту ночь, – прошептал врач.

– Не хотите ли у меня откушать чаю, – предложил главный врач.

– Весьма возможно.

Главный врач, старый дерптский студент, справивший уже полувековой юбилей своей службы, Карл Карлович, выглядел довольно бодро, хотя старшему внуку его минуло уже двадцать восемь лет.

На столе кипел мельхиоровый самовар, когда гости вошли в парадную столовую; за столом сидело обширное общество – исключительно семья Карла Карловича. Разговаривали про удивительного Макарку, который загубил такую массу людей и теперь сам умирает.

Густерина засыпали вопросами, как он, переряженный, арестовал Макарку, как они лазили в подземелье, как злодей убил какую-то девушку и отрубленный палец с кольцом хранил в шкатулке. Густерин с улыбкой рассказывал подробности, а Карл Карлович подливал гостям в чай ром. Беседа делалась оживленной, молоденькие дамы охали и вздыхали, мужчины делали замечания. Подвиги Макарки давали неистощимую тему для разговора.

Неожиданно на пороге залы появился заспанный фельдшер.

– Имею честь доложить, что раненый сейчас скончался.

– Умер?! Макарка умер, – хором произнесли все. – Наконец-то!

– Постойте, – воскликнул Густерин, – точно ли умер, расскажите.

– Больной все стонал, – начал фельдшер, – метался, раскидывался и что-то шептал, потом успокоился, точно уснул; четверть часа тому назад он вскочил и стал рвать на себе белье – это был предсмертный припадок, и сейчас же началась агония; наконец он захрипел, вытянулся и испустил последний вздох.

Больница уже спала. Был двенадцатый час ночи. Вся больница точно в немой торжественности встречала смерть злодея, покончившего свое земное существование среди этих мирных страдальцев, терпеливо выносящих разные тифы, катары, воспаления. Они вошли в палату, и все трое остановились у постели мертвеца. Макарка, вытянувшийся, с