Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни - Николай Николаевич Животов

Никто из окружающих не мог понять истинного горя Елены Никитишны. Они считали, что все несчастье ее заключается в пережитом позоре, физических лишениях, скандалах и тому подобное. Между тем Коркина сама шла на все это и находила в нем единственное утешение; ссылка в каторжные работы была бы для нее настоящим утешением и доставила бы примирение с совестью, душевный покой.

Теперь ей объявили, что она свободна. И теперь вот, перевезенная из тюрьмы в лучшую гостиницу, она ломала в отчаянии руки. Ее уютный, красивый номер был завален цветами, букетами. На столе лежала пачка приветственных, сочувственных писем. От прокурорского надзора она получила документы и деньги принадлежащего ей состояния, простирающегося до ста тысяч рублей, кроме собственного дома у заставы и запечатанных лавок. Таким образом, она могла бы считаться очень состоятельной женщиной и прожить остаток дней беззаботно, в полное удовольствие, но… Она ничего не видела и не замечала, кроме мучивших ее призраков Смулева и Коркина!

«Еду немедленно к мужу в Петербург, а там… Там…» – думала она.

На второй день своего оправдания Коркина объявила окружающим, что она едет в Петербург к умирающему мужу. Все одобрили это решение; но напрасно уговаривали Елену Никитишну привести в порядок свои дела, разобраться в документах. Ведь второй год все брошено на произвол судьбы: ни она, ни Илья Ильич не могли следить за своим состоянием.

– Зачем мне все это? Один муж в могиле, другой почти в гробу, детей нет, а мне… Мне кандалы нужны, а не золото.

И, бросив все, Коркина уехала…

XLIX. Смерть Коркина

Прямо с вокзала Елена Никитишна поехала в больницу. Ни багажа, ни вещей у ней не было. Останавливаться ей было нечего, хотя она могла поехать в свой дом на заставу и просить полицию о снятии печатей.

«Зачем, – подумала она, – что мне там делать? Разве я отойду от постели больного?!»

Директор не выходил, и Елена Никитишна с каждой минутой волновалась все больше. Она готова уже была бежать в палату больного, прорваться насильно через все преграды и узнать роковую истину. Дверь отворилась. Вошел молодой еще, маленький, черненький господин.

– Что вам угодно?

– Я – Коркина… Скажите, ради Бога, что’ мой муж? Могу ли я взять его к себе домой?

– Вы Коркина? Извините: я видел жену Коркина, и вы слишком смело позволяете себе самозванствовать!

Елена Никитишна опустила руки и печально понурилась.

– Увы! Значит, я так сильно изменилась!

Она машинально повернулась к большому простеночному зеркалу и… в ужасе отскочила. Она увидела в зеркале отражение седой, морщинистой, сгорбленной старухи. Несколько минут она не могла прийти в себя. Ей не приходилось видеть себя в зеркале с самого того рокового вечера, когда она в первый раз увидела Макарку-Куликова.

«Не одна ли это из наших больных?» – подумал директор и надавил пуговку электрического звонка.

– Сударыня, – обратился он к ней, – еще раз прошу вас объяснить мне цель вашего посещения.

– Я понимаю, господин директор, что вы меня не узнаете! Я сама сейчас себя не узнала и никогда никому не поверила бы, что это я! Но тем не менее я все-таки Коркина, и могу предложить вам сделать хоть сейчас запрос по телеграфу в Саратов. Я прямо оттуда. Меня судили за мужеубийство и оправдали.

– Но ваш муж еще жив, какое же убийство?

– Первого мужа, Смулева.

– Простите, но я не могу ничего для вас сделать. Вы укажите мне кого-нибудь, кто знал бы вас лично, или представьте документы.

– Все мои документы у господина Галицкого в Нижнем Новгороде; он же может меня и удостоверить.

– Галицкого я хорошо знаю и переписывался с ним о Коркине. Если хотите, спрошу его.

– Пожалуйста, но пока позвольте мне хоть взглянуть на мужа.

Директор написал телеграмму и отдал стоявшему в дверях служителю.

– Пошлите немедленно.

– Господин директор, в каком положении мой муж?

– В очень плачевном. Мы со дня на день ждем его кончины.

– Ради Бога, ведите меня скорее к нему!

– Он больше недели уже без сознания. Хорошо, пойдемте, но я, до получения ответа от Галицкого, не могу разрешить вам ни домой взять его, ни перевезти в другую больницу.

Они прошли коридорами на мужскую половину. Елена Никитишна с чувством страха и брезгливости смотрела на несчастных безумцев, десятками бродивших по залам и коридорам больницы; их длинные халаты, бессмысленные движения, лихорадочные глаза и жалкий, пришибленный вид производили самое удручающее впечатление. Но вот они дошли до крайней палаты, в которой помещалось восемь кроватей; еще издали слышался оттуда стон.

– Вот Коркин, – произнес директор, показывая на лежавший на третьей постели высохший полутруп.

– Это мой Илья, толстый, живой, веселый? – вскричала Елена Никитишна.

Теперь она переменилась ролями с директором; последний не узнал ее и спорил, а она не узнала мужа и готова была драться.

– Вы ошибаетесь, господин директор, вы перепутали! Покажите мне моего мужа!

Эти пререкания походили, со стороны, на спор больных умалишенных, и нельзя было разобрать, кто же из них, в самом деле, здоровый и кто безумный.

– Перестаньте, сударыня, вы по себе должны видеть, как болезнь меняет человека. Этот больной много выстрадал.

Елена Никитишна упала к ногам больного и зарыдала.

– Илья, Илья, что сделал с нами этот проклятый Макарка-душегуб! – почти вскрикнула Коркина.

При последнем слове больной вздрогнул и открыл глаза.

– Илья, мой ненаглядный, бедный Илья, – застонала Елена Никитишна, рыдая.

– Где Макарка? – прошептал больной, приподнимая голову.

– Смотрите, он очнулся, приходит в сознание, – произнес директор.

– Илья, Илья, ты не узнаешь меня?

– Где Макарка? – повторил больной. – Я иду к нему.

И он сделал движение, чтобы встать.

– Успокойтесь. Тут только ваша жена.

– Жена? Елена?!

– Я, я… – бросилась к нему Елена Никитишна… – Милый!..

– Нет, это белая корова мычит! М-м-му!!

– Осторожней, отойдите от него, – произнес директор.

– Дайте Макарку мне, – произнес больной громче.

– С ним повторяется припадок, отойдите!

– Дайте его! – закричал больной и сел на постели. – Где он?

Больной вскочил и побежал по комнате. Двое служителей стали его ловить.

– Надо надеть рубашку, – произнес директор.

Больной все бился и, после десяти минут исступления, медленно стал стихать. Его перенесли на постель. Елена Никитишна стояла в ногах со слезами на глазах.

– Ильюша, Ильюша, кто мог бы подумать это!

Больной уставил на нее глаза.

– Нет, не похожа, – прошептал он, – она не придет.

– Кто она? Ильюша! Ведь это я, твоя Елена, я навсегда к тебе пришла! Я не уйду больше!

Больной отрицательно покачал головой:

– Нет, не она.

Звонок возвестил окончание приема, и Елена Никитишна вместе с другими посетителями должна была выйти. Эти два часа,