Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

* * *

Менее чем через полчаса он уже вернулся с каплями и коробкой конфет для Людмилы.

– А где же барыня? – с удивлением спросил он своего человека, не найдя ее в кабинете.

– Уехали-с, – было ему ответом.

– Как уехала?.. Куда?

– Не могу знать. Спросила только у меня стакан воды напиться, немного выкушали и уехали… Сказали, что вам тут записка оставлена.

Жаночка бросился к письменному столу и нашел листок бумаги, на котором карандашом было написано следующее:

«Я вдруг почувствовала себя настолько дурно, что принуждена уехать домой. Какая досада!.. Не сердись на меня, мой милый, и, если можешь, приезжай проведать меня завтра вечером».

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – с досадой проворчал Жаночка, от которого вдруг упорхнула надежда на прекраснейший вечер. – Нечего делать! Видно, надо опять приниматься за скучную работу.

И он снова уселся к письменному столу и принялся за дело Валерьяна Коробова.

XVII. Начало счастливого конца

Приехав домой, Людмила очень спокойно и нималейше не показывая особенного виду своей горничной тотчас же осторожно замкнулась на задвижку в будуаре, прошла в уборную, достала из шкафа свой дорогой черно-бурый салоп и подпорола мех на спине. Когда эта операция была исполнена, она вынула из-под корсета опись и счет Вельтищева, вложила их в прорешку и затем зашила ее самым искусным образом. Снаружи ровно ничего не было заметно, да и едва ли кому пришла бы в голову мысль ощупывать салоп в том самом месте, отыскивая в нем документы, едва ли кому точно так же могло бы явиться и самое предположение, что салоп избран для них хранилищем. Людмила повесила его на обычное место и успокоенная вышла из будуара. Она, конечно, не могла не знать, что Жаночка очень скоро хватится документов и что нет ничего мудреного, если у него явится на нее какое-нибудь подозрение; поэтому Людмила быстро составила себе план дальнейших действий.

– А что, Дуняша, посмотри-ка, не ходит ли по той стороне Платон Васильевич? – весело обратилась она к горничной.

– Нет, им бы еще рано; а впрочем, я сбегаю – погляжу.

– Ходят! – прибежала она через две-три минуты. – Вон, извольте сами взглянуть, вон они мимо фонаря идут!

– Ага, вижу!.. Дай-ка мне мою шубу и шляпу.

И Людмила вышла на улицу.

– Платон Васильевич! Долго ли вы намерены продолжать вашу комедию? – весело и дружелюбно сказала она, прямо подойдя к нему из-за спины, так что он, не заметив ее приближения, даже вздрогнул от испуга и неожиданности и, как пойманный школьник, растерявшись и сконфузившись, остановился на месте.

– Ну как вам не стыдно: целые две недели ходите, подсматриваете, наблюдаете, и все понапрасну? Мне ведь отлично видны из окна все ваши маневры. Ну не проще ли было бы войти прямо ко мне и объясниться?.. Я ждала, ждала вас, да, наконец, уже всякое терпение потеряла! Это ни на что не похоже!..

– Оставьте меня, пожалуйста… я вовсе никого не наблюдаю… какое мне дело?.. Очень ошибаетесь, – бормотал сконфуженный Вельтищев.

– Ну полноте! Что за ребячество!.. Как будто я не знаю и не вижу?

– Я вас прошу оставить меня…

– Перестаньте! Ведь я и то уж, как школьника, поймала вас на месте! Я думала, что вы будете благоразумнее и сами придете ко мне, но вижу – нет, и пришлось самой идти за вами. Ну, полно же дуться – и пойдемте ко мне…

– Но… я вовсе не желаю… я не рассчитывал, – слабо упирался Вельтищев, втайне очень довольный, что дело получает такой неожиданный оборот, потому что в душе весьма тяготился тем положением, в которое сам себя добровольно поставил.

– Ну, нечего толковать! Пойдем и объяснимся дома!

И, решительно взяв сама Вельтищева под руку, она повлекла его за собою.

Тот все еще слегка упирался, но на губы его, помимо воли, набегала довольная улыбка, хотя брови все еще хмурились. Как ни презирал, как ни ненавидел он порою Людмилу, как, наконец, ни жаждал покою, но существование без нее становилось для него положительною невозможностью. Несмотря на всю теплую дружбу Ирины, он за все это время имел внутри самого себя слишком достаточно поводов, чтобы убедиться в этой печальной истине. Его тянуло к Людмиле, но сам он, несмотря на некоторые покушения, все же не решался еще идти к ней. Ненависть бушевала в нем только в первые дни, пока он вдоволь не усладился излиянием этого чувства перед Ириной; затем в облегчившейся душе его оно понемногу улеглось, а дружба Ирины хотя и была очень тепла и успокоительна, но начинала уже казаться однообразной. Улегавшуюся ненависть все более и более вытесняло с ее места возрастающее чувство ревности к Людмиле, которое обратилось наконец в грызущую тоску по этой женщине. Теперь уже одно только самолюбие не позволяло ему сделать первый шаг, чтобы самому переступить порог ее квартиры, меж тем как внутренно он хотел и искал с нею встречи. Тоска его росла, дружба Ирины далеко уже не удовлетворяла, а желание видеть Людмилу, чтобы излить перед нею всю свою горечь, все упреки и жалобы, с каждым днем все более и более одолевало все остальные его чувства и помыслы. Он был раб своей органической привычки к этой женщине, которая составляла его нравственную и физическую потребность. И вот теперь сама Людмила неожиданно пришла к нему на помощь, чтобы облегчить этот трудный первый шаг, сама заговорила первая и вела его за собою, – Вельтищев чувствовал себя намного удовлетворенным ее поступком, и если еще упирался, это, так сказать, ради некоторой выдержки собственного достоинства.

– Ну-с, извольте рассказывать откровенно! – мирно и весело приступила к нему Людмила, усадив его подле себя на обычное место. – Из-за чего вы проделывали все ваши штуки?

– Странный вопрос! – напуская на себя холодный тон, ответил Вельтищев. – Желая быть моей женой, вы слишком рано вздумали уже украсить меня рогами.

– И ты это серьезно думаешь? – серьезно спросила Коробова.

– Желал бы знать, кто бы мог думать иначе, заставая у вас ночью любовника.

– И ты убежден, что это мой любовник?

– Да, к несчастию, я убежден в этом окончательно.

– А нельзя ли узнать, на чем основывается это окончательное убеждение?

– На том, что этот человек оставался в вашей квартире до позднего утра.

– И ты это сам видел, как он оставался?

– Я… я, положим, хоть и не видел, – смутился Вельтищев перед ее прямым и твердым взглядом, – но… но я знаю, что это так!

– Позволь же и мне знать, почему ты думаешь, что «это так»?

– Потому… потому – черт возьми! – что я имел терпение дожидаться