Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

Платон Вельтищев. Правда, надо сказать и то еще, что не каждая, даже очень красивая женщина может возбуждать к себе подобные страсти; их возбуждают иногда женщины далеко не красивые, далеко сами по себе не страстные, но в которых что-то есть – что-то особенное, раздражающее, манящее, и это что-то составляет загадочный талисман их магнетической натуры. Подобною женщиной можно только родиться, но сделаться ею нельзя.

Вельтищев, ревнуя и страдая, был еще и зол на Людмилу. Он чувствовал дурную бабью потребность – просто поругать ее всласть перед кем-нибудь, унизить, втоптать ее в грязь; выразить перед кем-нибудь всю меру злости и презрения – главное, презрения к ней – и тем облегчить хоть сколько-нибудь свою собственную душу.

Но кто ж бы мог быть таким сочувственным ему человеком, перед которым можно бы было удовлетворить этой душевной потребности? Ольга Романовна? Она, пожалуй, и сама весьма не прочь поругать свою дочь и соперницу; но Ольга Романовна больно уж противна своей собственной старушечьей любовью и нежностью. Ирина Вельтищева? Да, Ирина в этом случае представилась Платону самым подходящим человеком. Он решил ехать к ней, тем более что чувствовал себя неправым перед нею, так как в последнее время, за всеми этими передрягами, решительно оставил ее без всякого внимания.

Хоть и Ирина тоже недавно стала ему противна как женщина (да и кто ж из них не был ему противен, кроме Людмилы?), но все же это было существо теплое, безгранично любящее и некогда весьма ему близкое, – наконец, существо, связанное с ним грехом и преступлением. «В этой женщине, – думалось Вельтищеву, – быть может, еще отыщется доля теплого участия и доброе, дружеское слово». Итак, он поехал к Ирине.

В первые минуты встречи она, конечно, обдала его холодом.

Да и чего ж другого можно было ожидать ему после того, что произошло при ней на допросе Валерьяна Коробова, где ей раскрыты были глаза, где она ясно убедилась, что у нее есть более счастливая соперница, что она брошена и обманута?

Но он выдержал этот первый холод не смутясь, так как знал наперед, что сначала без него дело никак не обойдется.

– Ты вправе на меня сердиться, – приступил он к необходимым объяснениям. – Я понимаю это; я должен казаться тебе, конечно, очень нехорошим человеком, но выслушай меня, дай мне рассказать тебе откровенно все дело, и тогда ты, может быть, взглянешь на него иначе.

– Не все ли равно мне, Платон, – грустно возразила она. – Каково бы ни было твое дело, но все же я была обманута… И это было в те самые минуты, когда… Ужасно вспомнить!

И она с нервным содроганием закрыла глаза ладонью.

Вельтищев с жаром бросился перед ней на колени.

– Выслушай!.. Выслушай, дорогая моя! – молил он, покрывая поцелуями ее руки. – Это гадкая, отвратительная женщина, которую и ненавижу и презираю всеми силами души своей!

В выражении лица и звуке голоса, которым были произнесены эти слова, послышалась вдруг такая искренность, что Ирина с вниманием и серьезным удивлением посмотрела на своего друга.

– Да, да, я презираю ее, и это – единственное чувство, которого она достойна! – горячо продолжал Вельтищев. – Слушай – я не скрою от тебя, – было время, когда я минутно увлекся ею… Она сама того хотела… Но ведь это же продажная женщина, и ты не должна унижаться до ревности к ней!.. Я заплатил ей за это мимолетное увлечение – и вот все мои отношения к ней!.. Давно все кончено, тем более что она очень дурная женщина!

Вельтищев лгал, но ему самому казалось в эту минуту, что он говорит в высшей степени искренно; он сам верил, будто все это так и есть, все это правда.

– Однако же ты отнял ее у мужа, ты сделал его несчастным человеком, – с серьезным упреком возразила Ирина.

– Клянусь, нет! – воскликнул с жаром Вельтищев. – Она и до меня уже по разным клубам была известна как искательница приключений; они вместе с своею достойной матушкой этим занимаются – ведь мать всегда торговала ею!.. А этот жалкий чудак – он или слеп был, или глядел сквозь пальцы; но, во всяком случае, он жестоко заблуждается, думая, что я первый отнял у него жену…

– Отчего же ты не возражал ему на допросе? – усомнилась Вельтищева.

– Возражать?! Унизиться до возражений, до препирательства с каким-то проходимцем?! Полно, Ирина!

– Но какими судьбами у этой женщины очутились бумаги? – задала она новый вопрос. – Стало быть, ты еще продолжал с нею отношения и после смерти Макса?

– Нет! Отношения были кончены! – отрекся Платон Васильевич. – Ведь уже я говорил тебе раньше, что она успела, еще гораздо прежде, вытянуть с меня вексель на тысячу рублей, и в тот раз я привез ей к сроку деньги, чтобы окончательно развязаться. Бумаги, говорю тебе, были второпях случайно позабыты мною, потому что я ни одной лишней минуты не хотел оставаться в этом подлом вертепе, и если бумаги до сих пор оставались у нее, то это тебе лучшее доказательство, что я у нее не был с того разу, а иначе они были бы мною взяты!

– Хорошо; но как же ты не хватился вскоре? Как ты мог так спокойно оставить их у нее? Ведь это документы!

– Я не придавал им значения, и, наконец, я не знал, что они забыты мною у этой женщины, – отговаривался Вельтищев. – Я думал просто, что потерял, обронил их где-нибудь или что они завалились у меня между другими бумагами. Я узнал об этом только тогда, когда она уведомила меня, что у нее был обыск и что вместе с ее бумагами захвачены и эти документы. За это извещение я ей даже очень благодарен, – продолжал Платон, – потому что, представь ты себе, если бы мы не были предварены и я не научил бы тебя, как и что показывать, – представь, что нас, ничего не подозревающих, требуют вдруг на следствие и неожиданно предъявляют эти документы? Ведь оба мы могли бы подумать, что это какая-нибудь ловушка, что это касается не коробовского, а нашего дела, что нас подводят, хотят взять врасплох. Ведь, согласись, мы так легко могли бы спутаться, сбиться в показаниях, наконец, просто смутиться до того, что выдали бы себя головою!

Вельтищев оправдывался более или менее удачно. Это сцепление лжи сознательной и бессознательной, вместе с тем неподдельным жаром и презрением, которые внушали ему оскорбленное чувство и ревнивое воспоминание о Людмиле, придали его словам в глазах Ирины значение полной искренности. Теперь она была еще раз обманута, но этот обман был баюкающего, успокоительного свойства: она созналась себе, что сделала чересчур быстрое и резкое заключение о своем любовнике,