Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

что если у него и было когда-то увлечение «этою женщиной», то до того ничтожное, что она не может считать ее своею соперницей, что нравственно он оставался верен ей, Ирине, и что она одна только и до этой минуты царит в его сердце.

Ирине было легко уверовать в это, потому что – в силу извечных свойств природы своей – женщина охотно верит тому, чего ей хочется, что отвечает заветным сторонам ее сердца и, наконец, чему ей просто приятно верить. А Вельтищев был большой мастер на уверения, которые ему в особенности удались теперь, при этой искренней ненависти к Людмиле.

Когда была удовлетворена первая потребность унизить женщину, оскорбившую его ревнивое чувство, унизить хотя бы бранью и резкими выражениями своего презрения, в нем проснулась другая, не менее сильная, потребность – залечить или хоть облегчить боль своей собственной души нежною ласкою и покоящим сочувствием другой женщины, около теплого сердца которой можно бы было отдохнуть и хоть сколько-нибудь забыть свое грызущее внутри оскорбление.

Такой добрый самарянин нашелся для него в образе Ирины. Она думала, что встретила возврат проснувшегося чувства в горячо любимом человеке; она в душе теперь не хотела даже, чтобы это было чувство страсти; напротив – в том угнетенном внутреннем состоянии, в котором не переставала она жить с минуты насильственной смерти мужа, ей более, чем страсть, хотелось бы встретить в Платоне тихую, добрую любовь и хорошую дружбу.

И он тоже, хоть и не высказывая настоящей причины, не мог отдать ей своей страсти, столь исключительно, наперекор всему, принадлежавшей Людмиле и только ею одною возбуждаемой в его сердце. Поэтому и он, и Ирина – оба сошлись теперь по душе так хорошо, так тихо и мирно, так дружески, как никогда еще не сходились до этого времени. Их душам, разбитым и наболевшим, прежде всего нужно было внутреннее спокойствие, отдых, мир и забвение той горечи житейской, в водоворот которой они окунулись, – и это сочувственное спокойствие, эту тихую дружбу они нашли теперь друг в друге. Надолго ли? Такой вопрос не приходил им в голову: они жили теперь только настоятельною нравственною потребностью настоящей минуты.

Ирина высказала свое заветное намерение, свою желанную мечту – уехать за границу, на юг, и там, в каком-нибудь уединенном городке или местечке, прожить хоть один год в сосредоточенном спокойствии, чтобы дать душе своей возможность отдохнуть от всех этих передряг и волнений, которыми была удручена ее жизнь за последнее время. Вельтищев выразил полную готовность последовать за нею. И ему точно так же начала теперь улыбаться перспектива подобной жизни, потому что и его душе хотелось бы более продолжительного отдыха.

XVI. Лавровишневые капли

Людмила очень подружилась с Жаночкой. Это было тем удобнее, что оскорбленный Вельтищев вовсе прекратил к ней свои посещения. Он свои дни проводил большею частью с Ириной, а Людмила – с Вантриком. На время она совершенно оставила Платона в покое, не тревожа его ни личным появлением, ни записочками и вообще ни малейшим напоминанием о своей особе, чтобы сосредоточеннее и успешнее заняться своим планом относительно Жаночки. Любопытство – знать, что с нею делается и одна ли она или с Вантриком, – любопытство, возбуждаемое ревностью, заставляло Вельтищева предпринимать иногда по вечерам таинственные прогулки в Дмитровский переулок. Но, сколько ни заглядывал он в окна с противоположного тротуара, стараясь разглядеть, что там творится, или увидеть хоть тень ненавистно любимой женщины, сколько ни ходил мимо дома, подкарауливая ее выход, – старания его не увенчались успехом. Войти к ней в квартиру, расспрашивать о ней у дворника или прислуги или же, наконец, поручить кому-либо из них шпионское наблюдение за Людмилой – он не хотел. Первому препятствовало самолюбие, а второму – вместе с самолюбием еще и опасение, что это все может так или иначе дойти до Людмилы, которая сразу поймет тогда, что он ею, стало быть, живо интересуется, что она все-таки остается над ним силою не потому только, что держит в своих руках его судьбу, но и потому, что всецело владеет его чувствами.

Между тем Людмила очень хорошо знала об этих вечерних прогулках, которые чем дальше, тем становились чаще, и стало ей это известно благодаря самому простому и пустому случаю, чуть ли еще не с первой же прогулки Вельтищева. Горничная ее, будучи послана за чем-то в лавку, неожиданно, нос к носу, столкнулась с Платоном и даже окликнула его и поздоровалась, но он поспешил поднять воротник, хотя уже и поздно, и притворился, будто он вовсе не тот, за кого его принимают. Такое поведение показалось девушке довольно странным; отойдя на несколько десятков шагов, она издали стала наблюдать за ним и увидела, что он медленными шагами прохаживается мимо дома, а то вдруг остановится и заглядывает в Людмилины окна. По возвращении домой результаты этих неожиданных открытий и наблюдений были тотчас же переданы ею барыне. Та захотела удостовериться и, подойдя к окну в темной комнате, ясно узнала, по указанию своей девушки, на противоположном тротуаре фигуру наблюдающего Вельтищева, которая весьма достаточно освещалась отблеском газового рожка, чтобы быть узнанной. Это обстоятельство подало Людмиле мысль вести себя несколько осторожнее. Предполагая, что Платон подстерегает ее свидания с Жаночкой, она, из опасения новых неприятностей, уведомила Вантрика, чтобы он к ней не приходил более, а что уж лучше она сама будет к нему ездить. Последнее обстоятельство – то есть не принимать у себя, а ездить самой к новому другу – было чрезвычайно важно для Людмилы, которая в поведении Вельтищева нашла самый удобный предлог к объяснению Жаночке своих обязательных посещений его холостой квартиры. Каждый раз, как ей нужно было отправляться к Жаночке, она высылала на улицу свою горничную удостовериться – не караулит ли там Вельтищев, да и сама наблюдала противоположный тротуар из своих темных окон. Когда результаты подобной рекогносцировки оказывались благоприятными, Людмила, закутавшись в беличью шубку своей горничной и накинув на голову ее же платок, низко надвинутый на лоб, брала извозчика и отправлялась на свои таинственные свидания.

Лакомый Жаночка был счастлив, плавал в восторге и, в ослеплении своего самолюбия, считал себя героем романа, счастливым победителем одной из самых прелестных женщин Петербурга и не подозревал в этих свиданиях никакой коварной цели, так как ни о бумагах, ни о деле мужа Людмила ни разу более не заговаривала и, по-видимому, вовсе не интересовалась ни его положением, ни исходом его дела. Такое поведение убедило самолюбивого Жаночку, что она влюблена в него бескорыстно, что своею победой он обязан исключительно только самому себе, своим собственным привлекательным качествам, благодаря которым