Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

на голову – накроете! Теперь они, наверное, там вдвоем наслаждаются, воркуют… счастливы, поди-ка, смеются себе да коронуют вас оленьими на просторе-то, а вы себе сидите! Ничего, и без вас обойдется!

Вельтищев, тяжело дыша, с конвульсивным движением в мускулах щеки, нервно заскрипел стиснутыми зубами.

– Оставьте меня… уйдите прочь! – проговорил он наконец таким грозным шепотом, что нежная маменька оторопела сразу и, поджав хвост, поспешила от него удалиться.

Вельтищев, сраженный этою новостью, едва волоча ноги, прошел в одну из боковых комнат и опустился на диван в наиболее уединенном уголке.

Тяжело опустив на руку свою голову, он долго просидел там таким образом, без движения и даже без какой-либо определенной мысли: чувство ревности и оскорбления всецело угнетало его душу. Ему и верилось и не верилось словам Ольги Романовны, хотелось удостовериться, и в то же время он боялся удостовериться в такой страшной истине. В пересохшем рту и в глотке его ощущалась какая-то вязкая горечь. Он прошел наконец в буфет и залпом выпил бутылку сельтерской воды. Это несколько освежило его и даже успокоило отчасти настолько, что он мог теперь думать, соображать, жить не одним подавляющим чувством, но и мыслью. Ненависть, горечь оскорбленной любви, презрение и ревность – все это разом томило его душу; но, размышляя, что ему теперь остается делать, он остановился на мысли, что прежде всего следует во всем удостовериться собственными глазами и тогда уже кончать так или иначе. Он решился наконец отправиться к Людмиле.

Отвергнув услуги назойливых извозчиков, Платон в распахнутой шубе (ему было душно) пешком пошел по пустынной улице, стараясь вдохнуть в себя как можно более холодного воздуха, – и воздух, вместе с моционом, произвел на него свое освежающее и успокоительное действие. Теперь он еще спокойнее, чем давеча, мог обдумать предстоящее ему поведение. Он пришел к мысли, что любовник, кто бы он ни был, несравненно менее виновен, чем Людмила. «Он даже совсем не виноват!.. Сама того захотела, а из нас кто ж бы отказался… виновата она – она одна и никто больше! Что сказать ей?» И вот, раздумывая дальше, Вельтищев нашел, что никакой трагедии, а тем более мелодрамы разыгрывать ему отнюдь не следует, а просто тихим и спокойным образом высказать этой женщине свое достойное презрение и холодно оставить ее. Приходило много и других решений, но все они как-то сбивались и путались одно с другим, так что несколько утомленная мысль его в конце концов возвращалась все-таки к решению наиболее благоразумному, что «из-за такой презренной твари не следует делать шумного скандала и тем ронять свое достоинство и свое положение в обществе»; но при этом Платон сомневался в одном: хватит ли у него настолько спокойствия и выдержки, чтобы с тактом пройти до конца свою роль, и не пересилит ли в нем кипучее чувство живого оскорбления и ревности? Закруженный водоворотом таких чувств и мыслей, он, с замиранием сердца, нервно дернул тревожно дрогнувшею рукою звонок у входной двери своей любовницы.

* * *

– Платон Васильевич!.. Это вы? – словно бы стараясь разглядеть, прищурилась на него Людмила.

– Да-с… это я, – с усилием произнес Вельтищев надтреснутым голосом, неясные и хриплые звуки которого как-то обрывались и заседали в горле.

– Я вас не могу принять сегодня, – спокойно предварила его Людмила.

– Я это знаю… но… я приехал нарочно… я думаю, что имею право быть здесь… я нарочно желаю только удостовериться…

– В чем это? – слегка повела она недовольною бровью.

– В том, что вы, рапортуясь больной, находите возможность быть тайком от меня в маскараде…

– Ну так что ж из этого?

– То, что так могут поступать только бесчестные женщины! – резко и нервно возвысил он голос, чувствуя, что не в силах сдержать и превозмочь себя, что резкие ноты вырываются из заклокотавшей груди даже помимо его собственной воли.

– Тссс! – строго и спокойно остановила она его, выразительно подняв свой указательный палец. – Прошу не забываться и не кричать, а относиться ко мне с уважением, как всегда! Полно, Платон! Не дури по-пустому! – перешла она вдруг к самому искреннему и дружескому тону. – Поезжай лучше домой и ложись себе с Богом спать, а завтра я объясню тебе все как следует, и ты сам увидишь, что твоя выходка неосновательна и забавна просто до смешного!.. Я бы желала, чтобы ты гораздо более верил в меня и не забывал, что я готовлюсь быть твоею женою.

– И вы имеете бесстыдство говорить это, когда я знаю, что у вас за дверью сидит ваш новый любовник?

– Клянусь вам, что, кроме вас, у меня пока еще нет никакого любовника, – с чистосердечным открытым видом и честным голосом произнесла с достоинством Людмила. – Не оскорбляйте меня, Платон Васильевич, вашими подозрениями!

– Как! Так вы невинны?.. А это чье пальто висит? – указал он вдруг на вешалку.

– Господина Вантрика, – спокойно ответила Коробова.

– Чье-е? – отступил шаг назад Вельтищев.

– Господина Вантрика, говорю вам. Это следователь по делу моего мужа, который действительно сидит теперь у меня.

– Гнусная, развратная женщина! – заскрежетал Платон, выказывая явное намерение идти во внутренние комнаты.

– Ни с места!.. Стойте! – спокойно и твердо, с сознанием своей силы остановила его Людмила. – Довольно уже оскорблений! Если угодно, я вам скажу правду: в настоящую минуту я добываю ваши документы – понимаете ли это?.. И если вы только осмелитесь насильно помешать мне, то я тотчас же выдам вас с головою!.. Ступайте же вон и оставьте меня кончать мое дело.

Вельтищев, обезоруженный этим магическим словом, смущенно поникнул и вышел из квартиры Коробовой.

* * *

– Что там такое случилось? – тревожно заегозил Жаночка, все еще не успевший успокоиться, когда Людмила выпустила его из заточения в своем будуаре.

– Ничего особенного! – совсем спокойно и равнодушно ответила она. – Приезжал Вельтищев, просил позволить ему посидеть у меня, но я его спровадила, сказала, что едва сейчас вернулась из маскарада и что страшно устала, чувствую головную боль и ужасно спать хочу, – он и уехал подобру-поздорову!

– Но… ведь он, пожалуй, может еще вернуться? – опасливо и осторожно осведомился Жаночка.

– Э нет! На этот счет можно быть совершенно спокойным! У меня против него талисман есть – ей-богу! – шутя уверяла Людмила. – Одним словом, все это совершенные пустяки, которыми нечего тревожиться, а лучше постараемся поскорее забыть эту маленькую неприятность и… будем счастливы! – с увлечением закончила она, нежно протягивая Жаночке свои дивные, до совершенства женственные и красивые руки.

* * *

Вельтищев, выйдя от Коробовой и услышав за собою звук замыкаемой на крючок двери, не ушел домой спать, как советовала ему Людмила, а долго и долго еще оставался в потемках на