Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

– Стало быть, он все-таки не избежит наказания?

– Ни в каком случае!

Людмила грустно задумалась, как бы размышляя о чем-то.

– Знаете, что меня более всего убивает? – подняла она голову после некоторого молчания. – Это именно глупость, ужасная глупость этого дела!.. Говоря откровенно, для моего самолюбия было бы гораздо легче сознавать себя женою негодяя, преступника, но умного человека; но носить ославленное имя жены такого жалкого, ничтожного глупца – вот что ужасно!.. Для меня, ей-богу, было бы легче, если бы дело было поставлено так, чтобы Коробов хотя бы перед общественным мнением не вышел таким ничтожеством!

– Но ведь это усилит его наказание, – возразил Вантрик.

– Э, Боже мой! Не все ли равно! – с горечью махнула она рукою. – Он так хил здоровьем, что во всяком случае не перенесет даже и нескольких месяцев каторги. Поэтому, в сущности, решительно все равно, на четыре ли года или на двенадцать лет! Но главное, если бы тут можно было только скрыть как-нибудь эту глупость, глупость несчастную!.. По-моему, уж лучше бы дать делу самый серьезный оборот, насколько это будет возможно.

Вантрик только пожал плечами.

– Ведь тут и мое имя будет фигурировать? – помолчав, спросила Людмила.

– Без сомнения, если ваш муж останется при своем последнем показании, – подтвердил следователь.

– Ах, это ужасно! – содрогнулась она, подняв свои плечи. – Эта публичность, этот скандал… Какое, в самом деле, несчастье быть женою глупого и ничтожного человека! Ведь если я и разошлась с ним, то только по этой причине, – беззастенчиво солгала Людмила, будучи, впрочем, сама убеждена, что высказывает самую святую правду. – Ну, посудите сами: писать такие яростные прокламации и в то же время невыносимо преследовать и оскорблять женщину своею нелепою ревностью, проповедовать на словах свободу чувства и лишать малейшей свободы свою жену… Я через это совершенно потеряла к нему всякое уважение.

– А вы стоите за свободу чувства? – с пошлой игривостью спросил Жаночка, на которого успело уже подействовать шампанское, а еще более – близость прелестной женщины.

– Я это доказываю, кажется, моею жизнью, тем, что я разошлась с Коробовым, – скромно потупилась Людмила.

– И прекрасно! И я тоже стою за нее!.. Итак, чокнемтесь за свободу чувства и дайте мне вашу ручку! – предложил Вантрик. – А что касается Коробова, я постараюсь убедить его, чтобы он отказался от своего последнего показания и не компрометировал вас на суде, пощадил бы имя жены своей. На этот счет вы будьте покойны: я сделаю все, что возможно, и надеюсь на успех!

Коробова с чувством протянула и пожала ему руку.

Впрочем, она заботилась вовсе не о том, какая судьба постигнет ее мужа. Весь этот серьезный разговор она завела нарочно, чтобы дать какое-нибудь оправдание ее маскарадной интриге в глазах Жаночки, а в сущности, цель этой интриги была совершенно иная. Судьбою мужа Людмила интересовалась настолько лишь, чтобы знать, расторгнет ли брак предстоящая ему кара и скоро ли она может сделаться m-me Вельтищевой. Питая надежду на новый брак, она, конечно, не желала, чтобы имя ее хоть как-нибудь было компрометировано на публичном суде, что могло бы впоследствии повредить ей во мнении общества. Поэтому-то она и протянула так горячо свою руку Жаночке за его последнее обещание. Прямая же, но сокровенная цель интриги требовала для своего успеха вовсе не серьезных разговоров, а напротив – самого веселого, каскадного настроения духа, и потому, чуть лишь Жаночка предложил ей выпить за свободу чувства, она поспешила сочувственно ответить на его тост и, сделав вид, будто совсем уже успокоена и утешена его последним обещанием, больше не возвращалась к серьезным и грустным темам.

Выдерживать каскадное направление с Жаночкой оказалось вовсе не трудно, потому что оно было более всего присуще ему по самой его натуре, по складу симпатий и характера, так что стоило лишь дать ему маленькое поощрение, чтобы он сам уже без удержу шел на дальнейшие подвиги. Напротив того – оно было глубоко противно самой Людмиле, при ее ледяной, жабьей натуре, но… для достижения цели она твердо решилась принести всякие жертвы, как бы они ни были тяжелы и противны. Она умела хорошо притворяться, могла, в случае надобности, возобладать над собою, «взять себя в руки», пересилить себя вопреки собственному отвращению, заставить себя поступать не так, как приказывает чувство, но так, как того требует расчет подводимой интриги, – и это все, благодаря самообладанию и актерству, удалось ей с замечательным совершенством. Каскадное настроение в тех особых, пикантных, но нецинических пределах, в какие умеет направить его остроумная, ловкая и изящная женщина, лилось у Людмилы с Жаночкой обильным потоком, так что через каких-нибудь полчаса, после того как они перешли из столовой в таинственно освещенный и роскошный будуар, Жаночка был уже влюблен по уши, упоен, очарован и готов все забыть ради благосклонной своей маскарадной богини. А она так ловко и кокетливо, с такою опытностью, с таким тонким расчетом дразнила его чувственность, но каждый раз удерживала его в достодолжных пределах, при всяком необузданном порыве, при малейшем чересчур уже нескромном ее проявлении. А это еще более дразнило и раздражало злосчастного Жаночку. Но наконец судьба, или Людмила, стала к нему благосклоннее; он уже готовился торжествовать свою победу, как вдруг в прихожей раздался порывистый звонок, за который кто-то дернул сильною и нетерпеливою рукою.

Это внезапное обстоятельство заставило смутиться и побледнеть обоих. Впрочем, Людмила тотчас же овладела собою, оправилась и со внутренней решимостью приготовилась ко всякой неожиданности. Но Жаночка – бедный Жаночка вконец растерялся и струхнул немалую толику. Он уже, как спасения, искал глазами свою шляпу, старался вспомнить, на каком именно месте оставлены в прихожей его галоши, и соображал, как бы удобнее улизнуть или куда бы надежнее спрятаться на случай решительного и скандального нападения. Ему опять невольно как-то стала мерещиться ужасная мысль, которую сам же он признал нелепою, что теперь-то вот придут и найдут его здесь и вдруг возьмут да и высекут!.. И это все в ту самую минуту, когда он так победоносно стремился доказать обаятельной женщине свою смелость, мужество и неустрашимость, столь обидно для самолюбия заподозренные ею в маскараде!

Нетерпеливый звонок повторился в прихожей еще сильнее и как будто с какою-то озлобленностью.

Бледная Людмила хмуро свела свои тонкие, выразительные брови и с решимостью внутренней досады и гнева, закусив губы, кинула искоса ободряющий взгляд на оторопелого Вантрика.

– Бога ради… мое положение… мое положение в свете… по службе… вы понимаете – мое положение… как я рискую… вы понимаете, – бессвязно бормотал злосчастный Жаночка.

– Будьте покойны, сюда никто не осмелится войти, – с твердостью предупредила его