Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

Бессильная злоба и жгучая ревность душили и грызли его душу. Он и сам не мог бы дать себе отчета – зачем и для чего остается на лестнице, чего хочет, кого и чего ожидает, но он чувствовал, что так надо, – надо, непременно надо ему быть здесь и подкарауливать… Из хаоса мыслей и ощущений стало наконец с большею ясностью выделяться в нем одно определенное намерение: удостовериться, до которого часа останется Вантрик у Людмилы. «Если долго… если до утра, – с мрачною тоскою думал Вельтищев, – тогда нет сомнения…» Ему все еще хотелось сомневаться, потому что сомнение все же было легче, чем окончательное убеждение в ужасном для него факте; в сомнении была теперь для него даже какая-то отрада, правда, очень маленькая, но все же лучше думать, что, может быть, действительность и вовсе не так ужасна, что все это только кажется в таких размерах его воображению, возбужденному ревностью и оскорбленным чувством, что Людмила только увлекает, путает в свои сети этого чиновника, но не переступит известной черты, за которую так трепетал теперь Вельтищев.

Лучше бы было ему действительно отправляться домой и ложиться спать, последовав сразу благоразумному совету Людмилы!..

Время проходило, а Платон все еще стоял на лестнице. Он с жадностью напрягал чуткое ухо, прислушиваясь у двери, в надежде, что до него донесется хоть какой-нибудь звук, голос, смех, шаги, музыкальная нота, аккорд рояля, стук посуды – одним словом, хоть какой-нибудь намек на живое движение, который бы мог поддержать в нем еще столь желанные сомнения, – но за замкнутой дверью все было тихо и глухо, все дышало ненарушаемым спокойствием сна и ночи.

Минуты тянулись мучительно долго, и с каждою новою минутой все менее оставалось места сомнениям.

Вельтищев спустился вниз, вышел из-под ворот на улицу и перешел на противоположный тротуар: он чаял увидеть свет в окнах Людмилы – и как бы хотелось ему увидать этот свет, хоть немного успокаивающий душу и еще оставляющий маленькое место сомнениям! Но увы! В окнах было темно. Платон подошел к фонарю и при свете его взглянул на свои часы. Стрелки показывали половину седьмого. На востоке начинало сереть уже предрассветным отсветом.

Вельтищев вернулся на лестницу и стал внизу, почти на том же самом месте, где некогда стоял и Валерьян Коробов, быть может испытывая подобные же муки, причиною которых был тогда сам Вельтищев.

«Так-то вот и меня поджидал он, – подумалось Платону при воспоминании о встрече с Валерьяном, – на этом самом месте, в день убийства кузена Макса».

Ему пришла нелепая, но злобно-отрадная мысль – дождаться здесь до той минуты, когда счастливый соперник будет сходить с лестницы, кинуться на него внезапно и задушить собственными руками.

В первые минуты Вельтищеву казалось – и казалось до полного, глубокого и непреложного убеждения, – что он дождется и непременно приведет в исполнение свой план, непременно задушит Вантрика.

Раза три после этого он осторожно подымался вверх на лестницу, в намерении во что бы то ни стало пробиться в квартиру Людмилы, застать обоих на месте и покончить с ними; но каждый раз, как рука его готова уже была дернуть звонок, решимость и мужество покидали его душу. Он безотчетно поддавался малодушной робости – и это сознание своего бессилия с каждым разом только усугубляло его страдания и муки.

«Хотел же убить меня Коробов… и не убил, – с горечью думалось Платону. – Может, и он испытывал то же… и не убил… И я не убью… Где уж убить!.. Едва ли… Ведь это нелепо!.. И за что?.. Да и хватит ли решимости?..»

И вдруг Вельтищеву так живо представилась его Людмила, со всем обаянием ее красоты и тела, в объятиях этого ненавистного Вантрика; и вдруг при этом он почувствовал самого себя таким жалким, ничтожным, отверженным и глубоко несчастным человеком, что, рухнувшись локтями и грудью на перила лестницы, истерически зарыдал и заплакал едкими и трудными слезами.

На дворе уже светало.

Вельтищев смутно осмотрелся вокруг. Рыдания и слезы произвели реакцию в его напряженном внутреннем состоянии: он утихомирился грустно, но уже не так подавленно, как до этих слез. Он чувствовал тяжкую усталость, разбитость, озноб во всем теле. Бессонная ночь, проведенная на холодной лестнице, только теперь дала ему себя почувствовать.

Платон решил, что ему не дождаться Вантрика и что глупо же, наконец, в его годы проводить ночь, подобно влюбленному мальчишке, ревнуя свою содержанку и не смея войти в ее квартиру. Он осознал, что в поведении его было много смешного и жалкого. Однако же ревность и теперь все-таки продолжала внутри него свою грызущую работу, вопреки этому сознанию рассудка, но и ревность, несмотря на всю ее силу, должна была смириться, спрятаться и признать себя бессильной перед тою страшною угрозой Людмилы, посредством которой она держала в руках судьбу и честь своего невольника. Вельтищев ни с чем уехал домой уже при свете серого утра.

XV. Миру и покою

Состояние души Платона Васильевича было таково, что требовало, для собственного облегчения, вылить перед чьей-нибудь другой сочувствующей душою всю боль и горечь его ревности и оскорбления. Горесть Вельтищева была не из числа тех глубочайших человеческих страданий, которые не ищут никаких излияний даже перед самым сочувственным человеком, а напротив того – уходят сами в себя, вглубь души, и там сосредоточиваются и зреют в неразделенной и ненарушимой тайне глубокого молчания. Горесть Вельтищева проистекала из оскорбленного самолюбия, основываясь прежде всего на том, что как-де смела эта женщина, принадлежащая мне, предпочесть другого. Это был первый и самый видный мотив его страданий. Был еще и другой мотив, не менее сильный, – то есть чувство животной страсти и капризной привязанности не к какой другой, а вот именно к этой самой женщине, которая знает, чувствует и понимает свойство и характер этой страсти и, понимая его, сознает свою силу над человеком, имевшим роковое несчастие увлечься ею, и потому господствует над ним и эксплуатирует в свою пользу. Источник подобных чувственно-капризных, мономанически влекущих к известной женщине страстей хоть и никак не относится к высоким проявлениям человеческого духа, но тем не менее это источник сильный, иногда глубоко коренящийся в животной стороне человеческой натуры и могуче ее захватывающий. Самое роковое, что есть в подобном чувстве, – это физическая привычка к известной женщине, и сила этой ужасной привычки такова, что заставляет человека забывать и прощать женщине то, что могло бы быть, пожалуй, прощено, но уж никак не может быть забыто. И вот подобною-то роковою страстью к Людмиле были одержимы два человека: Валерьян Коробов и