Вне закона - Всеволод Владимирович Крестовский

И вслед за сим, замкнув его на ключ в своем будуаре, она с возможной сдержанностью, внутренно стараясь восстановить в себе необходимое спокойствие, вышла в прихожую и приказала оторопевшей девушке отворить двери.

Девушка отворила – и вдруг с легким криком испуга, в страхе за свою барыню, отшатнулась в сторону: на пороге стоял Платон Васильевич Вельтищев.

XIV. Что произошло из разговора маски

– Здравствуй, Вельтищев!.. Как я давно тебя не видала!.. Грех забывать, мой друг, добрых знакомых! – пискливым, измененным голосом затараторила маска, уцепившись Платону под руку, почти в ту самую минуту, как Людмила, завидя ее и его, поспешила юркнуть в толпу, увлекая за собою Жаночку. Платон Васильевич с первого раза не узнал привязавшуюся к нему маску. Не зная, как убить остаток своего времени, он только что приехал сюда с одного вечера, уговоренный двумя приятелями посвятить его заодно с ними маскарадному безделью.

– Тебя, вероятно, привела сюда ревность? – назойливо продолжала меж тем пискливая маска.

– Ревность? – апатично обернулся на нее Вельтищев.

– Ну конечно, ревность!.. Что ж, тут ничего нет удивительного!.. Бедный Платон! Как мне жаль тебя!

– Что ты за вздор говоришь! – небрежно усмехнулся он. – Какая ревность? К кому?

– Ах, Боже мой, скажите пожалуйста! Он еще притворяется!.. «К кому»! Понятное дело, к твоей скверной Людмилке!

– Ну, с подобными нелепостями ты можешь оставить меня в покое! – довольно грубо оборвал Вельтищев и попытался бесцеремонно выдернуть от маски свою руку, но маска обвилась вокруг нее довольно-таки цепко.

– Это вовсе не нелепость! – с уверенностью принялась она оспаривать. – Я сама сейчас видела, как она гуляла здесь с одним интересным блондином, и даже разговор их подслушала! А если тебе приятно ходить с рогами, так не верь, пожалуй!.. Это, впрочем, достойное наказание тебе за то, что ты из-за какой-нибудь дряни, которая держит тебя под башмаком, пренебрегаешь чувствами женщин, которые искренно тебе преданы.

Вельтищев с неудовольствием вгляделся пристально в пискунью и вдруг отступил в немалом изумлении.

– Ольга Романовна!.. Да вы ли это?! – воскликнул он, рассмеявшись. – И скажите на милость, что это вдруг за охота пришла вам мистифицировать меня таким глупым образом?

– Я вовсе не мистифицирую вас, Платон Васильевич, вовсе не мистифицирую! Напрасно так думаете! – с печально-торжествующим видом возразила нежная маменька Людмилы. – К прискорбию, все это сущая правда… и хотя она дочь моя, но я не могу скрыть от вас подобной ее наглости!

– Да расскажите, Бога ради, толком! – нахмурился Платон. – Я ровно ничего не понимаю! Она писала мне сегодня, что чувствует себя не совсем-то здоровой и потому просит не приезжать к ней вечером.

– Ага! Так вот оно что! – злорадно подхватила экс-балерина. – Не приезжать вечером… нездорова, а сама небось тем часом в маскарад да интрижки заводить с халахонами? Ну-с, Платон Васильевич, и вы все еще не верите, что она украшает вас оленьими рогами?!

– Я вас прошу прежде всего рассказать мне толком, в чем дело? – настойчиво и серьезно повторил Вельтищев свою просьбу.

– Да что рассказывать?.. Гнусность, самая позорная, неблагодарная гнусность, и только… Вы знаете, я очень люблю маскарады, – начала Ольга Романовна, которая действительно весьма любила их по старой памяти и ездила на них, чуть лишь представлялась ей малейшая к тому возможность; она каждый раз ехала с приятною надеждой, что авось-либо ей удастся пленить какого-нибудь «красавчика», но каждый раз надежда эта оставалась тщетною, а Ольга Романовна тем не менее все-таки ездила, потому что маскарадный шум и оживление живо, хотя и несколько грустно, напоминали ей посреди скучной и будничной жизни настоящего кипучую жизнь ее золотого прошлого. С этим самым чувством попала экс-балерина и на сегодняшний маскарад, который никак не хотела пропустить, ибо он был одним из не совсем-то заурядных маскарадов Петербурга.

– Так вот, приезжаю я это сюда, – со злорадно-самодовольною сластью продолжала она свой рассказ Вельтищеву, – и между прочим, походивши да посидевши, заглянула в уборную. Глядь, ан перед зеркалом стоит какая-то дама, расфуфыренная, разодетая в черный бархат, в черное атласное домино, и, снявши маску, оправляет что-то свою прическу. Я мимоходом-то и даже совершенно случайно заглянула в рожу, смотрю – а это моя Людмилка проклятая стоит и оправляется! Меня так и взорвало! Так и хотела ей, подлой, вцепиться в волосы, потому – вы знаете – мы с ней в ссоре, в жестокой ссоре, с того самого раза, как она вас у меня застала после нашего обеда у Бореля-то. Так мы с нею с тех пор больше и не видимся: ни она ко мне, ни я к ней ни ногой! Но, однако же, я себя сдержала, потому, думаю себе, из этого, кроме скандала на публике, ничего хорошего не выйдет. Тяжко мне это было, признаюсь вам, очень даже тяжко, но все же я себя пересилила, перемоглась и наблюдаю за нею, делая вид, как будто вовсе даже и не знаю ее, и она тоже не узнала меня под маской-то. Я было думала, что она с вами сюда приехала, но только гляжу – а она тщательно эдак закутала голову в капюшон, чтобы никому невозможно было узнать ее, и выходит в залу и через сколько-то времени вдруг подходит к какому-то молодому человеку, очень интересному блондину. «Э! – думаю себе. – Вот оно что! Интрижка!.. Погоди ж ты, матушка!» И, приблизившись к ним сторонкой, будто совсем случайно, стала осторожно эдак прислушиваться к разговору, ну и услышала кое-что!.. Нда-с, Платон Васильевич, услышала!

– Да что такое? Говорите скорей! – нетерпеливо перебил Вельтищев широковещательное повествование нежной маменьки.

– А то, что молодой человек зовет ее в ресторан, а она ему – нет, говорит, лучше поедем ко мне на квартиру; у меня, говорит, все это можно сделать гораздо спокойней и удобнее. Какова мерзавка-с?! А?.. «Удобнее». Как не удобнее, когда один будуар каких шальных денег стоит! Я думаю, что удобнее! Вот вам и благодарность, Платон Васильевич. Эдакой уж гнусности даже и от нее никак не ожидала!

– Вы все это врете! Я не верю вам! – энергично стиснув ее руку, сказал Вельтищев голосом, в котором злобно и болезненно дрогнула струна внутреннего страдания.

– Пес врет, милый друг мой, а я – слава тебе, Господи, – кажись, пока еще человек, а не собака! – обидно возразила маменька. – Что мне за цель врать-то вам? Уж скорей же бы я, как мать, заботилась о ее счастии, должна бы покрыть ее при таком случае, но я не могу… не могу! Вся душа моя возмущается!.. А вы, если сомневаетесь, так лучше всего возьмите да и поезжайте к ней, как снег