Зловещая мелодия - Эрик Фуасье

когда Елисейские Поля вместе с садами Тюильри становились местом променада состоятельных семейств. Такие воскресные прогулки считались хорошим тоном. Девицы являлись сюда покрасоваться в своих лучших нарядах, а молодые господа – похвастаться новыми экипажами, если по рождению или по другой милости судьбы могли себе это позволить. Но теперь, когда в Париже бушевала эпидемия холеры, врачи всячески рекомендовали как можно больше бывать на свежем воздухе, так что даже в будни в садах и парках Парижа было многолюднее, чем раньше.

Когда девушка в модном капоре пришла на Елисейские Поля, беззаботные стайки детишек под присмотром горстки болтливых нянек еще катали по аллеям обручи, играли в мяч или сражались в сиам[111]. Юная особа ненадолго загляделась на их забавы, но теперь, когда тени под платанами и липами стали синеть в подступающих сумерках, вся эта развеселая публика начала расходиться по домам. Очень скоро девушка осталась одна и продолжила мерить шагами перекресток. Погруженная в свои мысли, она не обращала внимания на взгляды, которые бросали на нее украдкой последние запоздалые прохожие – респектабельного вида господа, спешившие вернуться в свои роскошные особняки на Шоссе-д'Антен или в пригороде Сен-Жермен.

Церковные колокола только отзвонили восемь вечера, когда со стороны площади Согласия показалась помпезная берлина и, свернув на аллею, начала стремительно приближаться к той самой одинокой мадемуазель. Вкупе с четырьмя великолепными рысаками в упряжке выезд был достоин вельможи, а то и принца. Пузатая карета с начищенными до блеска медными деталями, отражавшими последние сполохи заходящего солнца, поначалу показалась девушке гигантским сверкающим скарабеем. А по мере приближения, пока экипаж огибал клумбы, вдоль которых аллея образовывала полумесяц, у нее было время рассмотреть и избыточную бахрому на упряжи, и вычурную ливрею кучера, и пафосные золоченые монограммы на дверцах. Образ неуклюжего навозного жука в ее воображении уступил место сначала упитанному буржуа, который, лопаясь от гордости, выставляет напоказ свое богатство, чтобы произвести впечатление на гостей, а потом и вовсе не в меру размалеванной дорогой проститутке.

Поравнявшись с девушкой, кучер натянул вожжи и издал гортанный возглас – лошади тотчас откликнулись ржанием и остановились. Тогда кучер – лица его было не видно в тени шляпы с широкими полями – соскочил на землю с облучка и бросился почтительно открывать дверцу пассажиру. Из берлины вышел Максим де Крейанкур во фраке, с белой гвоздикой в петлице и с эбеновой тростью в руке, приподнял цилиндр и поклонился девушке, которая его ждала:

– Доброго вам вечера, мадемуазель Марсо. Прошу прощения за столь необычное место рандеву, однако, как я понял, наш с вами грядущий разговор не предназначен для чужих ушей.

Аглаэ даже не потрудилась поздороваться в ответ на его любезность. Как и в первую их встречу, этот человек выглядел надменным и самодовольным, к чему отнюдь не располагала его нелепая фигура с выпирающим животом и хилыми ножками. Кроме того, теперь девушка прекрасно знала, что за его предельно вежливыми манерами скрывается бездна коварства. Чтобы поскорее унаследовать фамильное состояние, этот кромешный негодяй пошел на отцеубийство – одно из самых гнусных преступлений среди всех злодейств.

– Когда я получила вашу ответную записку, меня удивило не столько место встречи, сколько назначенное вами позднее время, – сказала Аглаэ. – Через час совсем стемнеет.

Крейанкур небрежно взмахнул рукой:

– У меня не было выбора. Всю вторую половину дня я провел в Министерстве торговли и общественных работ, обсуждая прожект строительства железной дороги между Эпинаком и Пон-д'Уш. Министр Аргу лично попросил меня финансировать это начинание. Но отдыхать рано – меня еще ждут нынче вечером на благотворительном концерте в Опере, и назначен он давным-давно, так что я никак не могу его пропустить. Средства, собранные на этом мероприятии, будут переданы на содержание сиротского приюта и пансиона для девочек, попечительство над каковым взяла на себя сама королева Мария-Амалия[112]. Честно признаться, мне хватило времени лишь на то, чтобы заскочить домой переодеться, и я сразу явился сюда, к вам. Вы и представить себе не можете, сколько у меня появилось разнообразных обязанностей после кончины моего почтенного отца, но я принимаю их безропотно. Важно показать всему Парижу, что банк Крейанкуров играет главную роль в общественной жизни.

Он говорил с напускной непринужденностью, как будто хотел дать понять, что чувствует себя неуязвимым и что при любых обстоятельствах сумеет защититься благодаря своим обширным связям на самых верхах. Однако Аглаэ, человек искушенный в актерском искусстве, не попалась на эту плохую игру. Все, что говорил Крейанкур, звучало фальшиво и призвано было скрыть терзавшую его тревогу и неуверенность.

– Не сомневаюсь, что времени у вас мало и оно на вес золота, – отозвалась она. – Потому сразу перейду к делу. Вы успели ознакомиться с показаниями Самсона Дероша, которые я передала вам с посыльным вчера днем?

– Конечно… да-да, конечно, – понизил голос Максим де Крейанкур. – И могу сказать, что это совершеннейший вымысел. Воображения этому негодяю явно не занимать.

Аглаэ, уверенно подхватив собеседника под локоть, увлекла его за собой на аллею.

– Давайте-ка прогуляемся и все обсудим, – сказала она.

Несколько сбитый с толку этой инициативой, Крейанкур противиться не стал, лишь обернулся через несколько шагов и бросил кучеру:

– Ждите здесь, Луи! Я подам знак, когда нужно будет нас забрать.

Солнце уже скрылось за горизонтом. В этот сумеречный час Елисейские Поля окончательно опустели. Немного успокоенный отсутствием свидетелей, Максим де Крейанкур продолжил:

– Само собой разумеется, заявления этого Дероша – ложь от первого до последнего слова. Хотелось бы верить, что и вы не склонны придавать им ни малейшего значения. Вполне очевидно, что преступник загнан в угол и хочет переложить свою вину на другого. Но кто угодно вам скажет, что его обвинения в мой адрес попросту смехотворны.

Аглаэ состроила озабоченную гримаску:

– Вы так полагаете? А по-моему, показания Дероша очень даже убедительны, и в них столько подробностей, которые… скажем так, могут смутить судей.

– Его слово против моего! – не выдержал молодой банкир, нервно чиркнув тростью по гравию. – Кто поставит бредни ничтожного вора и убийцы выше официального заявления Максима де Крейанкура?

Аглаэ не могла не поздравить себя мысленно с тем, что прислушалась к проницательному Видоку. Когда бывшему каторжнику удалось получить полное признание вины и подробные показания от Самсона в письменном виде, она думала, что дело закрыто и остается только получить во Дворце правосудия ордер на немедленный арест сына Крейанкура. Однако Видок быстро охладил ее пыл. Он сказал, что показания бывшего жениха Мари-Рен, безусловно, станут козырем в их руках, но этого будет недостаточно, чтобы добиться кары для человека, который