Бетонное алиби - Николай Иванович Леонов

Гуров потоптался на месте, быстро сверил записанный адрес в блокноте, убедившись, что прибыл верно, и решил вновь уточнить:

— Зинаида Петровна, вы ранее работали директором школы номер тридцать шесть?

Дверь по-прежнему была едва открыта, отчего гостю приходилось приближаться, чтобы разобрать ответы бабушки.

— Ха! Вы чего такое городите?! — Старушка засмеялась. — Вон что выдумывают, лишь бы бабушек обокрасть. Элька, нет, ну ты слышала? Басни сочиняет!

В квартире послышался шорох, после чего приближающиеся шаги явили второго жителя данной квартиры. Женский певучий голосок что-то проворковал, пытаясь высунуться в щель, но бабка отпихнула Элю.

— Здравствуйте! Вы уж извините нашу бабушку, если она чего-то не то вам здесь наговорила. Зинаида Петровна давно на пенсии…

— А-а-а! Вот оно что! И ты с ними заодно, да, Элька? Все хотите меня обокрасть, да? Все глаз кладете на мою квартиру, на шкаф чехословацкий, да? Трельяж, шифоньер — это вам все надо, да? Ах ты, негодница, девка распутная! Вот чего выдумала, оказывается?! Своих кобелей сюда надумала таскать себе в помощь?!

— Подождите, пожалуйста, минутку, — произнес женский голос.

Дверь захлопнулась. Прислушиваться к шуму и гаму, возникшему в квартире, Гуров не стал. Выждав пять минут, собрался уже было уходить, но дверь вдруг распахнулась.

— Извините еще раз. Зинаида Петровна хорошая женщина, но у нее деменция. Очень тяжело ухаживать за таким человеком, не говоря о том, как тяжело самому больному.

— А вы, простите, кем ей приходитесь?

— Я не родственница, а сиделка. Меня наняли пять лет назад дочь и сын Зинаиды Петровны, чтобы я присматривала за их мамой.

— А сами дети навещают мать?

— Да, конечно. Бывает, один, бывает, два раза в неделю приезжают.

Вышедшая на лестничную площадку женщина, которой на вид было около сорока, с собранными в хвостик чуть сальными волосами и синяками под глазами, очевидно, из-за бессонных ночей и непростой в душевном плане работы, сейчас старалась приветливо улыбаться и была готова к контакту с представителем власти.

— А сейчас что с ней?

— Я дала ей успокоительное и включила классическую музыку, скорее всего, она в скором времени уснет в своей комнате. Люди в возрасте, они же, как дети, им тоже необходим дневной сон, а еще столь же капризны в своих «хочу» и установке границ и правил.

Лев Иванович покачал головой.

— А вы кто-то из учеников Зинаиды Петровны, да?

— Нет, я явился по работе, веду следствие, в котором Зинаида Петровна могла бы оказать нам помощь. Очень жаль, что ее память дала сбой.

Эля призадумалась.

— А что именно вам необходимо узнать? Возможно, я смогу чем-то помочь.

— Вряд ли. Хотя… Не сохранились ли у директрисы где-нибудь на антресолях фотографии ее учеников? Было бы интересно взглянуть.

— Ой, да, конечно! Как раз многие на самом деле приходят к ней и просят фотоальбомы, бывает, берут на время для того, чтобы сделать себе копии, так что это вполне уже привычно у нас. Только единственный момент…

Девушка прижала указательный палец к губам, призывая соблюдать молчание, а сама в это время, отыскав кого-то в списке контактов телефона, принялась звонить.

— Андрей, здравствуйте, это Эля! Да, с вашей мамой все в порядке, не волнуйтесь. Я вас не отвлекаю? Отлично. Я звоню вам по такому вопросу: здесь один из ее бывших учеников пришел, спрашивает, можно ли взглянуть на фотографии? Из какого класса? Как зовут?

Гуров моментально сообразил, что следовало бы ответить, однако был большой риск, что сын директрисы все же следит за новостями, и если опер назовет фамилию кого-то из погибших, то попытка будет обречена на провал.

— Уточните, что я не из бывших учеников, а супруг Галины Грачевой, которая училась в тридцать шестой школе.

Эля кивнула.

— Простите, ошиблась, это не ученик, а супруг одной из учениц — Галины Грачевой. Да… М-м-м… той, что лежит в больнице сейчас? — Эля вытаращила глаза.

Гуров кивнул и выдохнул с победным видом, поняв, что подобрал правильные слова.

— Ага… Да, поняла вас. Спасибо, Андрей. Поняла, хорошего вам дня!

Убрав телефон в карман кофты, женщина ослепительно улыбнулась.

— Готово! Идемте в гостиную, Зинаида Петровна, вероятно, уже уснула, потому можете не опасаться ее гнева. Однако попрошу вас все-таки говорить тише, хорошо?

— Спасибо вам огромное! Вы действительно выручили меня.

Пройдя в самую дальнюю комнату, мужчина заметил, что ремонт в квартире был довольно свежим. Однако мебель, о которой без конца твердила бывшая директриса школы, вероятно, была привезена хозяйкой с предыдущего места жительства. Не желая расставаться с антиквариатом, Зинаида Петровна тянула за собой нажитое за все годы жизни в уже изменившийся и шагнувший далеко вперед мир.

Гуров расположился на довольно твердой софе с потертой обивкой и местами имевшей мелкие дыры, словно до того мягкой тканью лакомилась моль. В квартире царила атмосфера спертости. Желание полковника наплевать на то, что он гость, и бесцеремонно открыть створки окна, чтобы впустить свежий воздух, еще никогда не было столь велико, как сейчас.

Эля принесла два увесистых фотоальбома с обложками, напоминающими плюшевую ткань. Эти фотоальбомы навеяли Гурову собственные воспоминания о школьных годах. Наверняка для каждого подобная вещь в нынешние времена становится сродни реликвии, которую вполне резонно передавать по наследству.

Гуров переворачивал один лист за другим, рассматривая фотокарточки и пытаясь отыскать нужные фамилии. Через десять минут поиска Эля отправилась в другую комнату, чтобы проверить состояние бабушки, а полковник все-таки нашел то, что искал.

Две фотографии разных классов привлекли внимание опера необычной деталью: у некоторых учеников были либо выколоты глаза, либо вырезано лицо, и одним из таких детей оказался Саша Пожарский. На одном из испорченных снимков, в правом нижнем углу, чья-то злая рука проткнула лицо Бори Туркина, а на другом неоднократно истыкала лицо в рамке с подписью «Анна Румянова», то же самое случилось и с Геной Чопиным. Одна из рамок пустовала, фото вместе с именем и фамилией ученика было вырезано. Листая альбом, Лев Иванович заметил, что на одной из страниц отсутствует фотография. Было очевидно, что ее кто-то вытащил.

Вернувшаяся Эля в изумлении уставилась на фотокарточки. Закрыв худыми ладонями широко открытый рот, она замерла, не в силах произнести ни звука.

— Только… только… только не говорите, что это сделали вы!

— Эльвира, верно?

Женщина кивнула, застыв в оцепенении.

— Нет, это не моих рук дело. Давайте вы лучше вспомните, кто, так же как и я, приходил к Зинаиде Петровне и рассматривал фотографии или забирал их, чтобы сделать себе