Натрия Хлорид - Юсси Адлер-Ольсен

— Ты был на выезде?

Асад кивнул, одновременно зевая, когда они вошли в кабинет. — Да, извини, с семи утра стучусь в двери.

— Полагаю, это старое дело в Хедехусене?

Асад опять зевнул. — Да. К сожалению, я сомневаюсь, что мы сможем добиться прогресса в ближайшее время, Маркус. Просто дело слишком давнее.

Маркус нахмурился. Когда Асад так говорил, надежда на раскрытие почти угасала, но это шло вразрез с принципами Маркуса и тем, что ему внушали с самого детства. Убийства нельзя предавать забвению, и уж тем более это.

Он взглянул на Асада с сочувствием. — Как у тебя дома, все в порядке?

Асад попробовал улыбнуться. — Знаешь, когда верблюда в зоопарке ведут на убой, он натягивает шкуру в пятнышках и прячется среди жирафов.

Маркус криво усмехнулся, но понял. Неужели Асад действительно так себя чувствовал?

— Но твоя жена ведь справляется?

— Да, Марва справляется лучше всех, и это, наверное, неудивительно. Она чувствует себя датчанкой и очень благодарна за то, что вернулась. Нелла тоже держится, у нее была мать, на которую она могла опереться все те долгие годы в Ираке, и она всегда говорила по-датски с Марвой. Но изнасилования, убийства ее новорожденных детей и детей Ронии, годы смертельных угроз — от этого они не оправятся никогда. — На мгновение он прервался, пытаясь совладать с навернувшимися слезами в своих темных глазах. — Я прилагаю все возможные усилия, но потребуется значительное время, прежде чем они смогут обрести спокойный сон. Ситуация с Ронией же гораздо сложнее. Годы, проведенные ею в Ираке и Сирии, сломили ее и полностью преобразили. Несмотря на чудовищное обращение, которому она подвергалась годами, она до сих пор почти всегда общается исключительно на арабском языке и, к сожалению, чем дольше мы здесь находимся, тем более радикализованной она, по-видимому, становится. В любом случае, она не ощущает себя датчанкой в той степени, в какой это произошло с двумя другими.

— Понятно, мне жаль это слышать, Асад. Думаю, это, возможно, стокгольмский синдром. Рония привязалась к тем, кто причинял ей боль, это, как ни странно, случается очень часто. Но она ведь по-прежнему получает поддержку и помощь психолога?

— Мы все её получаем, уже больше года. В этом смысле Дания — чудесное место. Моей семье повезло больше, чем большинству таких, как мы.

Маркус кивнул. — А твой сын?

— Да, спасибо, что спрашиваешь, но с ним всё иначе. Самая большая проблема в том, что Алфи родился в Ираке и не является гражданином Дании. Нам повезло, что он может жить с нами, пока рассматривается его прошение об убежище. Но что нам делать, если они потребуют, чтобы он вернулся в Ирак? Нам что, всем переезжать туда?

Маркус знал жесткость этих правил, но покачал головой. — Мы не можем потерять тебя здесь, Асад, так что я постараюсь донести это до сведения и притормозить процесс.

Улыбка Асада была осторожной. Такой власти, кажется, ни у кого нет, говорила эта улыбка. И, к сожалению, он, вероятно, был прав.

— Если это случится, это нас уничтожит. И Алфи совершенно не справляется со всеми этими тестами и экзаменами. Он едва говорит и, наверное, никогда не выучит датский. Мы на самом деле не знаем, почему Алфи так сильно отстает, ведь Марва говорила, что роды прошли нормально. Его до сих пор обследуют и внимательно наблюдают, но хотя он уже молодой человек, которому скоро девятнадцать, он всё еще кажется маленьким мальчиком.

— Ну, это не так уж удивительно, Асад. Он ведь вырос в крайне примитивных условиях и без реальных ориентиров.

— Если честно, я не знаю, как он рос. — Он на мгновение опустил глаза, в уголках которых блеснули слезы, прежде чем выпрямиться. — Отношения между ним и его похитителем Галибом — пусть этот подонок гниет в своем аду — больше всего напоминали отношения между хозяином и собакой. Алфи годами был в полной изоляции и без какого-либо развития, так что теперь мы с Марвой, к сожалению, пришли к тому, что больше не верим, что он станет совсем нормальным, хотя и пытаемся развивать его всеми способами. До приезда в Данию он, например, никогда не видел мобильного телефона, айпада, компьютера, потокового телевидения — вообще никакой электроники. Нам пришлось учить его нажимать на кнопки и смотреть в экран. В первый раз, когда он увидел футбол по ТВ, он сидел и кричал так, будто был на трибуне стадиона. Сейчас уже лучше, он любит целыми днями сидеть, играть в компьютер, смотреть телевизор и впитывать всё это. В последнее время мы слышим, как он пытается произносить новые слова, так что он всё-таки чему-то учится. Но когда Марва и трое детей постоянно заперты из-за короны в квартире столько времени, уже много месяцев подряд, это становится... — Он вздохнул. Ему не нужно было продолжать.

Асад посмотрел на Маркуса. — Я говорил это раньше, Маркус, но я не могу в достаточной мере отблагодарить тебя за то, что ты дал мне и моей семье такую поблажку. Те шесть месяцев, что я мог быть дома с семьей после того, что случилось в Берлине, я думаю, спасли наши жизни. Так что скажи, если я могу что-то сделать взамен. Что бы ни понадобилось, только щелкни пальцами — и я тут. Нужно подстричь твой газон — сделаем. Что угодно.

Маркус увидел, что тот пытается проиллюстрировать это щелчком пальцев, но не услышал ни звука. Тогда Маркус замахал руками и рассмеялся.

— Стой, стой, Асад, у меня вообще нет никакого газона.

— Вот как. Ну, если у тебя случится запор, я сварю тебе чашечку настоящего иракского кофе — тогда только держись!

Он сам рассмеялся над своей шуткой. Слава Богу, что он у них был.

— Ну, спасибо, буду иметь в виду. Но раз уж заговорили об услугах, можешь зайти к Карлу и сказать ему, что отныне ты помогаешь раскрывать то новое дело, за которое они взялись. Я совсем недавно понял, что оно значит для меня больше, чем я предполагал.

Асад кивнул. И вышел.

Некоторое время Маркус сидел в раздумьях. Если предупреждение «Ищейки» каким-то образом перерастет в действия, то он, черт побери, встретит сопротивление. Пусть Карл Мёрк был типом загадочным, и совершенно очевидно, что та перестрелка на Амагере, где