Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

Она действительно перестанет волноваться – за себя, потому что все ее душевные силы уйдут на непрестанную тревогу за вас. Чтобы вы не угодили на ровном месте в очередной переплет. Простите меня, Ватсон, что говорю не самые приятные вещи для вашего самолюбия. Представляю, как это, должно быть, вам непереносимо – по сути, быть еще одним ребенком мисс Морстен…

Извинения Холмса прошли мимо моих ушей. Не то чтобы эти реверансы их не устроили, скорее мои уши в них не нуждались. Но и признаться Холмсу, что его слова не так уж и непереносимы для моего самолюбия, мне не хотелось. В самом деле, не заявить же единственному другу, что сравнение с ребенком случайно угодило в мою мечту, что я уже готов присоединиться к Флоренс, а может и покуситься на ее амплуа любимого дитяти, лишь бы только вызвать у Мэри хоть какой-то интерес. Хоть материнский. Сама по себе идея привязать ее к себе столь необычным образом уже не казалась мне постыдной или безумной. Конечно, весьма желательно, чтобы путь мужчины к сердцу женщины представлял собой стезю завоевателя, неукротимого и бесстрашного. С другой стороны, это лишь один из методов. Так ли уж важно, каким способом покорять это самое сердце? Всякий раз, когда мне приходилось видеть, с каким восторгом повизгивает и подпрыгивает возле клетки с птичкой или пушистым зверьком какая-нибудь очаровательная особа, я невольно ловил себя на мысли, что и это тоже прекрасно сойдет. Нисколько не зазорно быть таким зверьком. Да, его ушки и хвостик таковы, что от него не ждут благородства и сверхчеловеческих свершений. Да что там, даже сверхзверьковых, скажем честно, не ждут. Ну и что? Что с того, что от ушек и хвостика требуется только весело стоять торчком или мило шевелиться, если их власть над красавицей тем очевиднее, чем чаще ее дивные пальчики тянутся их почесать? Мало того, на всё то время, пока она будет поглощена этим занятием, неукротимым и бесстрашным придется присмирить свою гордость и пыл и тихо стоять в сторонке. Впрочем, угрюмо отмалчиваться тоже не выйдет: на реплики вроде «Посмотри, что за душка! Неправда ли, он чудесный!» придется откликаться с неменьшим восторгом. Хотя бы ради сохранения хоть призрачных шансов выдержать конкуренцию со столь могущественным соперником, ибо огню и мечу абсолютно нечего противопоставить ушкам и хвостику. Любой самый пышный рыцарский турнир потерпел бы фиаско, если бы на него случайно забрел какой-нибудь котенок или щенок, ибо все дамы, коих посчитали нужным пригласить, тотчас тесным кольцом окружили бы зверушку, позабыв о приличиях перед пыхтящими в своих доспехах мужчинами. На счастье мужчин, зверушка обычно воспринимает подобные ласки слишком меланхолично (когда ест) или чересчур флегматично (когда спит). Всё свое время она расходует исключительно на плотный сон и крепкое питание, не оставляя прелестницам шансов на взаимность, и, даже если ее выпустить на волю, вряд ли опустится до того, что станет добиваться чьей-то благосклонности, не давая проходу на балах, торча по ночам под балконом и преследуя карету от балкона до бала и обратно.

Куда сложнее конкурировать с детьми. Они не желают оставаться в тени и требовательно напоминают о себе, даже когда кушают и спят. Мужчина, которому удастся вызвать к себе такую же щемящую нежность, какой обычно беззастенчиво пользуются пускающие пузыри карапузы, может наравне с роковыми сердцеедами считаться покорителем женской души. Кто посмеет усомниться в его победе только на том основании, что охваченная материнским инстинктом благоверная завязывает шнурки на его ботинках или поет ему колыбельные перед сном? Его достижение ничуть не менее значительно, более того, оно гораздо надежнее. Герой может растерять форму или просто однажды спасовать, и его ореол будет развенчан. Но тот, кто удерживает возлюбленную в сетях своей беспомощности, не рискует, что когда-то научится самостоятельно причесываться или правильно переходить улицу. Его возможности безграничны. Он может совершенствоваться, утрачивая последние мало-мальские навыки, привитые еще в младенчестве, и распаляя тем самым страсть супруги до невиданных высот. И нечего тут стыдиться. Любовь женщины – сокровище само по себе, и ее ценность не зависит от того, вытираешь ли ты меч, обагренный кровью злодея, покусившегося на свободу и честь твоей возлюбленной, или, напротив, твоя возлюбленная вытирает тебе рот и щеки салфеткой после обеда. В самом деле, в любви главное, чтобы кто-то что-то вытирал, а кто именно и что именно – не важно.

Поразмышляв в таком ключе, я не без горечи был вынужден признать, что этот по-своему привлекательный путь для меня отрезан. Даже если я решусь повязывать свои пышные усы косичками на манер Флоренс, все остальные черты моей наружности имеют слишком выраженный мужественный вид, да и героические рассказы довершили дело, надежно сформировав у Мэри образ человека, обязанного отмечаться время от времени довольно серьезными поступками. Я могу сколько угодно обещать Мэри, что буду послушным, что никогда не стану проказничать, как Флоренс, что ей не придется переживать, не распугиваю ли я в ее отсутствие добропорядочных людей, как ворон, так что местность вымирает на многие мили вокруг. Я могу запросто поклясться никогда-никогда не надевать эту жуткую маску, даже не прикасаться к ней, и, уверен, так же легко сдержу такую клятву. И вообще не буду подходить к окнам, дались они мне! Что я в них не видел?! И что толку с таких клятв!

– И всё же, Холмс, зря вы не рассказали мне о своем открытии, – вздохнул я с горечью. – Если бы я знал, что у Мэри есть мужчина, я бы не стал за нее переживать.

– А так, не зная этого, вы были вынуждены за нее переживать?

– Естественно.

– Что же в ее положении заслуживало вашу естественную тревогу? – спросил Холмс, затянувшись из трубки столь глубоко, что под сжавшимися щеками проступили лицевые кости.

– Ну как же! – в который уже раз удивился я чувственной заскорузлости своего друга. – Я ведь полагал, что она совсем одна, что у нее никогошеньки нет!

– Допустим. А почему в такой ситуации нужно переживать именно за нее, а не за никогошеньку? Ведь если у мисс Морстен его нет, то и он в той же степени обделен ее присутствием и вниманием. Это, если можно так выразиться, обоюдоострое лишение, вызванное разлукой.

– Что-то я не пойму вас, Холмс. Вы о чем?

– Не о чем, а о ком. – Наполнив комнату дымом самого дешевого табака, на который пришлось перейти в целях экономии, Холмс посмотрел на меня сквозь снедающую глаза завесу не менее едко. – И теперь, когда выяснилось, что у нее какой-никакой