Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело - Евгений Бочковский

пределах здравого смысла. Рассмотрим ее отношения с майором Шолто. Да, он был ей неприятен. И всё же она уступила, потому что это была ситуация не категорическая, она вписывалась в эту здравую норму. Майор действительно выступил благодетелем, сам вызвался помочь ей как дочери друга. Ну, а встречная просьба… конечно, он как минимум имел право ее озвучить. И она понимала его логику. Неприятие было только физическим. Тут инстинкты и телесные ощущения сильнее доводов разума. Выражаясь банально, ее тошнило от соприкосновений со старческими мощами. Но если бы она узнала, как он поступил с ее отцом, из правомерного участника сделки он в ее глазах превратился бы в человека без чести, подлеца, и она не связалась бы с ним ни за какие деньги даже в самом отчаянном положении. Только потому, что рассудительность вам не свойственна, вы склонны видеть в ней беспринципность. Легко осуждать чуждые качества. Попробуйте понять.

– А без благодарности? – осторожно поинтересовался я. – То есть я хотел сказать, если мы так и не найдем этот несчастный ларец… то есть я, конечно, не сомневаюсь ни на минуту, что найдем, но вот если предположить на секундочку, что нам не удастся вызвать в Мэри благодарность, – есть ли в ней еще какие-нибудь струны, задев которые и заставив их зазвучать…

– Чтобы заставить ее выйти за вас замуж? – сформулировал Холмс в своей лаконичной манере. – Боюсь, что в таком случае шансов у вас немного.

– То есть вы находите Уилкинса более подходящим мужем для Мэри, чем я? – заключил я, удивленный и обиженный его ответом. – И это притом, что он даже не пытается, в отличие от меня, искать сокровища!

– Я его нашел один раз возле банка и больше не намерен находить где бы то ни было.

– Значит, смею надеяться, я интереснее его. Разве не так?

– Смотря что вы под этим подразумеваете: приятное или полезное. По тому, как вы самозабвенно в себе копаетесь, можно сделать вывод, что себе-то вы точно интересны, но согласитесь, из этого вовсе не вытекает, что с вами будет интересно кому-то еще. Если бы выбор стоял передо мною, я бы, хоть мне и приятнее ваше общество, однозначно предпочел бы делить эту квартиру с Уилкинсом, поскольку такое соседство вынудило бы меня в первые же дни получить неуловимый бисульфат бария, только чтобы побыстрее отравить его. И только потом я вернул бы сюда вас, ибо польза на первом месте. В ситуациях, когда нельзя совместить одно с другим, женщины чаще тоже предпочитают полезные вещи приятным.

– Даже если я умнее, красивее, образованнее и прочее?

– Красавцы знают себе цену. По крайней мере по утрам, во время бритья. Их сложнее удержать. На них засматриваются другие женщины. Уилкинс самый обыкновенный, и это гораздо надежнее. Что же насчет образованности, вы, наверное, подразумеваете под этим своих любимых умников вроде Канта или Гегеля?

– Умники, о которых вы так отзываетесь, составляют гордость человеческой мысли! – возразил я с жаром.

– И до чего додумалась эта ваша мысль за столько веков? «Я знаю, что ничего не знаю!» Позвольте спросить: это что – достижение, коим можно осчастливить человечество? И ради этого этот ваш Кант или кто там проторчал в бочке столько лет? На кой черт он туда залез? Вдыхать винные пары до одури? И орать на Гегеля за то, что тот загородил ему солнце? Вы готовы подобно ему похвастать перед мисс Морстен, что ценой долгих упорных лет обрели такое знание? Что теперь-то, достигнув зрелого возраста, наконец-то твердо уверены, что ни черта ни о чем не знаете, даже самую малость, что ничегошеньки не понимаете, что, иначе говоря, вы абсолютный законченный олух, только бочки пустой у вас нет, и потому ей следует выйти за вас замуж? Я вас спрашиваю, готовы?

– Не знаю, – замялся я.

– То есть вы не знаете даже, знаете ли вы, что ничего не знаете, или не знаете, так? Выходит, вы превзошли этого вашего Канта и можете считаться самым крупным философом, однако я настоятельно рекомендую вам не напирать на этот факт в женском обществе. Ублажать женщину философией также бессмысленно и негуманно, как кормить любимого спаниеля морской капустой.

– Но, Холмс, жажда познания неотделима от человеческого ума! – воскликнул я.

– В то время как вы по примеру ваших умников озабочены поиском смысла жизни, женщинам с рождения известно, что этот самый смысл в том и состоит, чтобы его не искать. Он им давно ясен и определяется не сутью жизни как таковой, а местом в ней. Пока вы морочите себе голову глупостями вроде тайны мироздания, божественного предназначения личности, ценности бытия, женщины заняты обустройством этого места. Вместо того чтобы пытаться познать непознаваемое, они употребляют свое время с куда большей пользой: пристраиваются, подстраиваются, расчищают дорогу согласно плану, который готов едва ли не с детства. Не «Для чего всё это?», а «Для чего всё это, если не для того, чтобы я могла с этим то-то, то-то и так далее», – вот как они рассуждают. В отличие от вас, фантазера, они трезво оценивают вещи, в том числе и себя, а вернее собственные ресурсы, чтобы иметь четкое представление о границах своих возможностей. Самогипноза не будет, в активе не окажется ничего выдуманного. Красота, как известно, главный ресурс. Так что стратегия будет выстраиваться в первую очередь с учетом наличия или отсутствия этого ресурса. Затем к готовому плану будут подбираться подходящие материалы. Мужчина встраивается как необходимый элемент в проработанную схему. Чем ярче мужчина, тем больше в нем загадок. Загадки всегда связаны с непредсказуемостью. В сюрпризах – любых! – таится потенциальная опасность, коей женщины сторонятся. Зачем умный? Он может разглядеть за ее красотой что-нибудь менее привлекательное. Кроме того, умные слишком многое осознают и видят, как всё сложно, противоречиво. Их до безумия терзает несовершенство, прежде всего их собственное. Поэтому они мечутся, сомневаются, страдают, им нередко попросту не до женщины. Поначалу он обезболит душу ее красотой, а когда наркоз страсти ослабнет, вновь окунется с головой в любимые страдания: ему в себе бы разобраться. А женщина разберется за минуту, что никогда он в себе не разберется. Запомните, женщинам не нужны загадки, им уже всё ясно: жизнь не представляет собой тайн, ее незачем изучать. Поэтому среди них нет ее исследователей в научной среде, впрочем как и тех, кто посредством искусства пытается искать эту вашу так называемую беспредельность за границами материального бытия. Вы не назовете женщин среди художников, композиторов, писателей.

– А как же Шелли? Или сестры Бронте?

– Это всего лишь авторы душещипательных