Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова

что происходит. Он рос на улицах, а затем в детдоме, и истории, которые многие более благополучные сверстники считали страшилками, для него были частью реальности. Кое-что из того, что заставило бы усомниться даже взрослых, он молча принимал на веру. Жизненный опыт научил его: нет такой мерзости, которая не могла бы обрести человеческое лицо.

Он встречал эти лица. Видел, как смотрит на него старший сын в первой приемной семье. Серафиму велено было называть его братом, но он только молча таращился исподлобья, закусив губу, а на ругань взрослых принимался мычать и вываливал язык, изображая идиота. А вот сынишка, семнадцатилетний козел, как раз любил использовать слово «братик». «Иди сюда, братик. Ложись со мной, поговорим по душам». Ну, Серафим был не дурак и прекрасно знал, чего от него хотят. Так что при себе он таскал маленькую отвертку и был готов пустить ее в ход. Правда, необходимости так и не возникло. Козел оказался ссыклом.

Иллюзий Серафим лишился очень рано. Родная бабка однажды провела ликбез, доходчиво объяснив, что его может ждать, если он пойдет смотреть с улыбчивым соседом щенят или котяток. Бабка донесла всю картину целиком буквально двумя метафорами, и пока потрясенный Серафим недоверчиво пялился на нее, еще и влепила ему оплеуху – чтобы крепче запомнил. Сработало. Он и запомнил, и поверил. Тем более его приятели по уличным играм позже подтвердили бабкину правоту и дополнили несколькими живописными подробностями.

В детдоме воспитатели следили и пресекали на корню все сексуальные поползновения. И все равно кое-что просачивалось, ил поднимался со дна: и анекдотцы ходили грязные, и не дай бог было заслужить какое-нибудь поганое прозвище – будут зажимать в сортире и щупать под мерзкие хохотки.

Серафим попытался поднять руку – и не смог. Его как будто отключили от собственного тела. Он чувствовал лишь холод и ощущал, что укрыт одеялом.

В ушах у него стояли какие-то горячие пробки, словно ушные ходы залило кровью. Застонав от усилия, Серафим поднес руку к голове. Крови не было. Глаза пока не успели привыкнуть к темноте, вернее, к полумраку, но пальцы остались совершенно сухими. Невыносимо хотелось пить. У коробки, в которую его бросили, как котенка, то и дело куда-то смещались стены. Он подвигал глазами, покрутил головой и понял, что это никакая не коробка, а внутренность багажника. Детали начинали проступать из полумрака. Серафим дотронулся до холодного пластика сидений, провел пальцами по ворсистой поверхности, на которой лежал сам. Повозился и с негодованием осознал, что на него нацепили памперс.

Он попробовал приподняться, но стукнулся головой о легкую крышку, которая подлетела вверх и снова ударила его по макушке. Втянув голову в плечи, мальчик испуганно притих. Куда его привезли? Где он вообще? Ясно одно: надо нахрен валить отсюда. Никто не придет и не спасет – вот что Серафим выучил твердо за свою недолгую жизнь. Единственный человек, который может это сделать, – дядя Ян. Яныш, как Серафим его называл.

При мысли о дяде его охватила тоска, которая была сильнее ужаса. Яныш, должно быть, ищет его, а найти не может, и если Серафима прикончат, он так никогда и не узнает, что произошло. А еще он старый, ему пятьдесят четыре года, у него может просто сердце разорваться пополам – и все. Лупоглазый санитар скажет: «Отпрыгал свое дедок», а потом начнет, облизываясь, шарить по его карманам. Бабушка умерла от инфаркта, Серафим хорошо помнил, как все происходило.

«Кровью у меня будете харкать, суки», – пообещал мальчик в адрес уродов, из-за которых он здесь оказался. Их было двое. Пусть даже второго мальчик видел недолго, его поганую харю он запомнил накрепко. Покажи ему хоть тысячу уродов, своего он узнает всегда.

Злость придала ему сил. Он завозился и как-то так собрал себя, что сумел сесть на карачки. Затем плюхнулся на зад, по-прежнему весь скукожившись, и наконец попробовал аккуратно сдвинуть крышку над головой. Сначала ничего не получалось. Крышка подпрыгивала и возвращалась, словно издеваясь над ним. Обозлившись, Серафим врезал ей снизу кулаком, и она тут же улетела куда-то с грохотом.

От ужаса он оцепенел. Но он был храбрым мальчиком, к тому же его ждал Яныш, который, может быть, не умер, а только лежит в реанимации и мог бы выздороветь, если бы увидел Серафима живым и невредимым, потому что сам же ему повторял: «В протекании болезни очень многое решает правильный настрой пациента». Лицо у Яныша при этом делалось ужасно важное, и Серафим каждый раз начинал гыгыкать, потому что из детдома его как-то угораздило залететь в больничку с отитом, и там взрослый пацан на соседней койке с выражением читал длинную поэму, которая начиналась словами: «По асфальту злобно полз страшный ухогорлонос, а за ним, ругаясь матом, шел патологоанатом». Еще он научил мальчика заклинанию «Трындец не лечится, а фигня сама пройдет», но это великое знание Серафим держал при себе.

Мальчик привстал и попытался что-нибудь разглядеть. Сквозь затемненное стекло багажника он видел только невнятные очертания. А в лобовом показывали что-то свинцово-серое. От попыток разобраться у него заболела голова, и Серафим велел себе прекратить это. Сейчас он выберется наружу, и все станет ясно.

Он перевалился через спинки задних сидений, съехал на кресло, трясясь как в лихорадке, и сдвинул в сторону крышку. Вот она где… В кожаном кармашке прямо перед собой он вдруг увидел бутылочку с водой. Во рту у него было так сухо, что щеки, казалось, потрескались изнутри, а язык превратился в щепку. Серафим дрожащими руками вцепился в бутылочку. Только бы не пустая! Не с первой попытки, но ему удалось открутить крышку, и он принялся пить – жадно, захлебываясь, чуть не плача от облегчения.

Он не успел опорожнить бутылку, как его стошнило. Серафим резко подался вперед, чтобы содержимое желудка выливалось не на собственные колени, а на коврик.

А затем послышались шаги, и возле машины выросла темная фигура.

* * *

В этот раз Скрипач использовал «Вольво» – кроссовер с тонированными задними стеклами. Хорошая машина, надежная. А главное, входит в число автомобилей, которыми почти не интересуются ни менты, ни угонщики.

Именно из-за тонировки Скрипач не разглядел, что на заднем сиденье кто-то есть. Пока он доставал из тайника ключ, Серафим соскользнул на коврик прямо в лужу собственной рвоты и съежился между передним и задним сиденьем.

Скрипач открыл переднюю пассажирскую дверь. В машине воняло – малек в багажнике обделался, что ли? Он бросил ключ на сиденье и распахнул бардачок. Шприца не было. Черт, неужели забыл