Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова

в среду никто не отменял. «А ты, разумеется, будешь каждый день штудировать отчеты колонистов-первопроходцев». Бабкин посмотрел на него, пожал плечами и сказал, что, разумеется, никуда не полетит.

Извергающиеся вулканы и ревущий океан неожиданно из дурацкой фантазии переместились в область подлинного. До первого извержения оставалась неделя, Макару нужно было как-то уговорить своего лучшего друга последовать за ним, а не кончать жизнь растянутым во времени самоубийством… Но он не понимал главного – почему? «С какой радости ты останешься? Боишься прилететь туда дряхлой развалиной?» Сергей покачал головой. «Не в этом дело. Мой мир, моя земля. Все гибнет, а ты смотришь на это сверху из иллюминатора космического корабля? Такое не для меня. Помирать надо здесь. Не хочу быть наблюдателем. Есть в этой роли что-то… – Он слегка поморщился. – В общем, не мое». Океан надвигался на них, необъятная стена воды сносила город за городом, вокруг сновали посетители, небо заволокло тучами пепла, бариста варил кофе, звякал колокольчик на входной двери… На космодроме ждала ракета, в которую Сергей – теперь это было окончательно ясно – не поднимется, не войдет, останется со своим гибнущим миром: часть его, выросшее дитя, плоть от плоти. Илюшин решал, провести время во сне или в бодрствовании, а перед Сергеем даже выбор такой не стоял. Макар пытался подобрать аргументы, найти подходящие слова – и не находил. Его охватило редкое для него чувство полного бессилия. «А как же Маша?» – спросил он наконец.

И Бабкин вздрогнул.

А через три года после того разговора родилась Алиса, и временами Макар, легко соскальзывавший в воображаемые миры, утешал себя тем, что уж собственного ребенка Сергей бросить не сможет. Бабкину даже в голову не могло прийти, что Илюшин обрадовался девочке в том числе потому, что в одном из вариантов будущего Сергей, Алиса и Маша улетели вместе с ним в сверкающей ракете к неизведанной планете. Бабкин, пожалуй, счел бы его психом, узнай он об этих размышлениях. Ну так Илюшин и о трубке капучинатора ему сообщать не стал, хотя самолично – по неведомым соображениям, но дико хохоча при этом, – перекусил нежный пластик ножницами в четыре приема. Каждый раз, когда Бабкин осыпал проклятиями соседскую кошку, он ржал про себя как гиена.

Дорога опустела. В завываниях ветра Макару почудились крики. Он вытащил рацию, постоял, раздумывая, не помешает ли вызов Сергею, чем бы он в этот момент ни занимался…

И тут грянул выстрел.

* * *

Скрипач сбежал на три пролета вниз и распахнул дверь, ведущую на стоянку. Отсюда было рукой подать до перехода в основное здание. Но он замер, привлеченный странной картиной. У выезда собралась цепочка машин – они так тесно уткнулись друг в друга, что первым делом ему пришла в голову мысль о нелепой аварии. Но затем Скрипачу бросился в глаза черный джип, перегородивший выезд. Вокруг него творилась какая-то суматоха. Насторожившись, он подошел ближе, держась в тени.

По капоту джипа был распластан оскалившийся человек с прилипшей ко лбу челкой. Левой рукой он скреб по нему с такой силой, словно умирал от жажды и надеялся через слой металла дорыться до воды. На пальце поблескивала золотая печатка. Вторая рука оскаленного была сильно заломлена за спину. Оценив угол, под которым она торчала из корпуса, Скрипач понял, что оскаленному вывихнули плечо, а не воет он только потому, что от боли способен лишь хрипеть. Вон и пена на губах пузырится.

Вокруг суетились люди, какая-то дура верещала «Господи, господи, да сделайте же что-нибудь», и в этом бессмысленном гаме тот, кто держал оскаленного, рявкнул:

– Рубашку давай сюда!

Стоявший ближе остальных испуганно стал выдираться из рубашки, как карась из сети. Скрипач беззвучно сделал шаг назад.

Мужчина, вывихнувший плечо оскаленному и потребовавший рубашку, был ему знаком. Частный сыщик! Громила с перебитым носом и пугающе цепким взглядом. Его появление здесь не могло быть случайностью.

В следующий миг Скрипач уже скользнул на лестницу. Скачками он помчался вверх – быстрее, быстрее… Сыщик наверняка здесь не один, где-то рядом и другие, может быть, они уже вызвали полицию и с минуты на минуту начнется досмотр выезжающих машин. Поэтому громила и держит очередь.

Скрипач запыхался, но хладнокровия не утратил. В голове пульсировала мысль, яркая, как вывеска в кинозале, извещающая о запасном выходе: «Надо избавиться от пацана». С тачкой его не свяжут, отпечатков нет – в этом он всегда был скрупулезен. Волосы под шапочкой, как у хирурга, руки в перчатках. Вечно в кожаных перчатках, чтоб не делать отпечатков… Ха-ха, это прямо-таки про него. Но вот пацан, если его найдут живым, – это свидетель, к тому же знающий о Скрипаче практически все. Убить его – и концы будут оборваны, он уйдет невидимым. А если и случится так, что его задержат, доказательств причастности не найти.

Единственное доказательство спит в багажнике старого «Вольво».

Скрипач выскочил на своем этаже и остановился, чтобы перевести дух. Выровнять дыхание, вот так, хорошо… Если на парковке ему кто-то попадется, его не должны выделить. Но хорошо бы никто не попался: его собственная тачка, на которой он собирался свалить, осталась на втором этаже. Про нее можно забыть навсегда. Этот план рухнул. Клиента взяли, и Бенуа его сдал. Возможно, где-то здесь уже поджидает засада.

Надев на лицо озабоченное выражение, словно он что-то не может найти, Скрипач двинулся по направлению к «Вольво». Он крутил головой по сторонам и выглядел как человек, забывший, где припарковался. Такое случается сплошь и рядом. Он морщился, бормотал себе под нос: «Зря не сфоткал», хотя асфальт и несущие колонны не были размечены не то что цветом – даже цифрами. Сырость, грязь и запустение. Пакостное место. За это Скрипач его и любил.

В бардачке – шприц с препаратом. Он всегда оставлял для Бенуа подарок: нечто вроде бонуса за долгое сотрудничество. В правильной дозировке препарат всего лишь продлял медикаментозный сон. Можно было усыпить пациента и на сутки, и дольше. Если высадить в вену все содержимое шприца, малек издохнет в считаные минуты. И никому ничего не успеет рассказать.

* * *

Серафима Чаянова разбудил выстрел. Эхо заметалось в узком проеме между двумя зданиями, похожее на обвал в ущелье, и ворвалось в его сны. Он разлепил веки.

Последние сутки он находился на зыбкой границе небытия и яви, то проваливаясь глубже, то вновь выныривая на поверхность. Он почти проснулся, когда его грузили в багажник, но затем дорога вновь его убаюкала.

Какой-то частью сознания Серафим понимал,