Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

по коридору и уже приблизился к двери ванной. Звук шагов заглушался толстым ковром. Он выбежал в спальню и выключил свет. К номеру приближались двое, он слышал, как они разговаривают, и мог только надеяться, что щелчок выключателя не был слышен за их голосами. Он подхватил шляпу, быстро вернулся в ванную, закрыл на три четверти дверь и уже смотрел в щель между косяком и дверью, когда в замке повернулся ключ и в комнату вошел Дженнингс. За ним, чуть ли не наступая ему на пятки, проследовал высокий грузный человек в коричневом костюме. Нельзя было понять, сотрудник ли это, приставленный к профессору департаментом госбезопасности, или просто коллега Дженнингса. Очевидно было одно: он нес бутылку и два бокала и явно намеревался посидеть с профессором в номере.

Глава 5

Рейнольдс машинально вытащил пистолет. Вздумай спутник Дженнингса осмотреть ванную, он, Рейнольдс, не успеет спрятаться в шкафу. Если же его обнаружат, то у него не останется выбора, а если он отправит в нокаут или убьет дэгэбэшника – на всякий случай он должен был предположить, что это дэгэбэшник, – то корабли будут сожжены. Другой возможности связаться с Дженнингсом тогда уже не будет, старому профессору придется отправиться с ним в путь тем же вечером, захочет он того или нет, а шансы улизнуть из «Трех корон» незамеченным да еще с пленником, идущим против своей воли под дулом пистолета, и пройти хоть какое-то расстояние сквозь враждебную темноту Будапешта Рейнольдс оценивал как почти нулевые.

Но человек, пришедший с Дженнингсом, похоже, не собирался заходить в ванную, и вскоре стало ясно, что он не из ДГБ. Похоже, Дженнингс был с ним вполне на дружеской ноге, называл его Иосифом и обсуждал с ним по-английски какие-то узкоспециализированные вопросы, о которых Рейнольдс не имел даже отдаленного представления. Без сомнения, это его коллега. Рейнольдс сначала удивился тому, что русские позволили двум ученым, один из которых иностранец, так свободно беседовать, но потом вспомнил о микрофоне, и его удивление прошло. Говорил по большей части человек в коричневом костюме, и в первую минуту это показалось Рейнольдсу странным, ведь Гарольд Дженнингс был известен как человек разговорчивый до болтливости и прямой до неосмотрительности. Но, заглянув за косяк двери, Рейнольдс увидел, что профессор сильно изменился по сравнению с тем Дженнингсом, чью внешность он запомнил по сотне фотографий. За два года вдали от родины он как будто постарел больше чем на десяток лет. Дженнингс, казалось, стал меньше, как-то очень усох, и на месте некогда роскошной гривы белых волос теперь на лысеющей голове осталось лишь несколько разрозненных прядей; на болезненно бледном лице, изборожденном глубокими морщинами, только глаза – темные, впалые лужицы – не утратили своего огня и властности. Рейнольдс улыбнулся в темноте сам себе. Что бы там русские ни сделали со стариком, они не сломили его дух: это было просто невозможно.

Рейнольдс взглянул на светящийся циферблат часов, и улыбка сошла с его лица. Времени оставалось совсем мало. Он должен поговорить с Дженнингсом, поговорить наедине, и как можно скорее. За какую-то минуту ему в голову пришло с полдесятка разных идей, но он отбросил их все как неосуществимые или слишком опасные. Рисковать нельзя. Человек в коричневом костюме, при всем своем демонстрируемом дружелюбии, – все-таки русский, и его следует рассматривать как врага.

Наконец он придумал план, суливший какой-то шанс на успех. Нельзя было назвать его беспроигрышным – тут уж как повезет, или провал, или удача, но этим шансом нужно воспользоваться. Он бесшумно пересек ванную, взял кусок мыла, тихо вернулся к большому шкафу, открыл дверцу с высоким зеркалом внутри и начал писать на стекле.

Но у него ничего не получилось. Сухое мыло плавно скользило по гладкой поверхности, почти не оставляя следов. Рейнольдс тихо выругался, опять бесшумно подошел к умывальнику, очень осторожно повернул кран и, когда потекла тоненькая струйка воды, хорошенько намочил мыло. На этот раз все пошло как по маслу, и он написал на стекле четкими печатными буквами: «Я ИЗ АНГЛИИ – НЕМЕДЛЕННО ВЫПРОВОДИТЕ СВОЕГО КОЛЛЕГУ». Затем он аккуратно, стараясь не лязгнуть и не скрипнуть петлями, приоткрыл дверь ванной в коридор и выглянул наружу. Коридор был пуст. Двумя большими шагами он приблизился к двери комнаты Дженнингса, быстро и едва слышно постучался, так же бесшумно, как вышел, вернулся в ванную и поднял с пола фонарик.

Человек в коричневом костюме уже поднялся и направлялся к двери, когда Рейнольдс высунул голову в приоткрытую дверь ванной, предупреждающе приложив к губам палец, а пальцем другой руки нажимая на кнопку для азбуки Морзе на своем фонарике. В глаза Дженнингсу ударил луч – всего на долю секунды, но этого было достаточно. Профессор испуганно поднял глаза, увидел лицо в проеме двери, но даже предостерегающий сигнал Рейнольдса указательным пальцем не воспрепятствовал вырвавшемуся у него восклицанию. Человек в коричневом костюме, стоявший у открытой двери и непонимающе оглядывавший коридор, обернулся.

– Профессор, что-то случилось?

Дженнингс кивнул.

– Проклятая голова – вы знаете, как я с ней мучаюсь… Там никого нет?

– Никого – пустой коридор. Готов поклясться… Профессор Дженнингс, вам, кажется, нездоровится.

– Да нет. Простите меня. – Дженнингс вяло улыбнулся и встал. – Пойду налью себе воды и приму таблетки от мигрени.

Рейнольдс стоял в большом шкафу, дверца была приоткрыта. Увидев, что Дженнингс входит в ванную, он распахнул дверцу настежь. Дженнингс не мог не увидеть надпись на зеркале: он едва заметно кивнул, предостерегающе взглянул на Рейнольдса и, не сбавляя шага, направился к умывальнику. Для старика, не привыкшего к подобным делам, это было блестящее представление.

Рейнольдс правильно истолковал предупреждающий взгляд. Едва успела закрыться дверца шкафа, как собеседник профессора вернулся в номер.

– Может, вызвать гостиничного врача? – обеспокоенно предложил он. – Он будет рад вам помочь.

– Нет-нет. – Дженнингс проглотил таблетку и запил ее. – Я знаю эти свои проклятые мигрени лучше любого врача. Три таблетки, потом три часа полежать в полной темноте. Мне очень жаль, Иосиф, мы только подошли в нашей беседе к самому интересному, но, если вы позволите, я…

– Ну разумеется. – Гость профессора был сама сердечность и понимание. – Что бы ни случилось, вы должны быть в полном здравии к вступительной речи в понедельник.

Человек в коричневом костюме выразил в нескольких банальных словах свое сочувствие, попрощался и ушел.

Дверь со щелчком закрылась, и мягкий звук его шагов затих вдали. Дженнингс, на лице которого причудливо смешались негодование, опасение и ожидание, хотел было заговорить, но Рейнольдс поднял руку, призывая к молчанию, подошел к двери