Песнь лабиринта - Ника Элаф

с которой можно было рухнуть в бездну взаимной боли и саморазрушения. Нет, он рвался к своей паре. К той, которая была одной с ним крови. Одной плоти. К той, которая одна только и могла… не приручить, не спасти, а просто – встретить, вынести, выдержать всю его безудержность и все бушующее пламя. Разделить с ним этот огонь, соединиться в этом пожаре, как сильная с сильным. Равная. И в то же время… вот такая. Открывающаяся ему. Сдающаяся. Желающая. Опьяненная и опьяняющая.

Зверь держал ее за шею, зверь брал ее, владел ею наконец так, как хотел. И как хотела она. Зверь, обезумевший от желания, от этой хмельной измененности, оттого, что чувствовал такое же невыносимое желание и в ней. Оттого, что мог наконец не бояться себя. От свободы в этом красном лесу. Красный, который больше не пугал. Красный, который означал не смерть, не опасность, а брачный гон и торжество жизни. Приглашение и соблазн, игру и борьбу, танец и радость. Придерживать ее за горло, держать ее так, ее, свою пару, слушая ее стоны, вдыхая ее запах, чувствуя взаимную хмельную волну.

И Марк сжимал пальцы сильнее, именно так, как хотелось Алис, как хотелось ему самому, и понимал, что не сделает ей больно. Что зверь не хочет ее убить. Не хочет поглотить и уничтожить. Он хочет играть со своей самкой. Хочет вот так брать ее сзади, чувствуя, как она вся течет от желания; хочет, чтобы она облизывала его пальцы, чтобы сама просила и сама сдавалась ему вот так. Сильно, безудержно, не думая больше ни о чем…

– О чем ты думаешь? – Алис провела пальцем ему по нижней губе.

– Честно? Как я вчера тебя…

– …оттрахал до полного изнеможения? – Она довольно улыбнулась.

Это слово Алис произнесла прямо со вкусом. Смакуя. А Марк смотрел на ее губы, на эти их всегда чуть приподнятые уголки, на ямочки у нее на щеках. Снова думая о том, что еще пару недель назад она была такой настороженной девчонкой, колючим ежиком, краснела от слов «сексуальная связь», а теперь… «оттрахал до полного изнеможения».

– Что ты на меня так смотришь?

– Просто очень заводит то, как ты это говоришь. Оттрахал…

Марк провел обеими ладонями ей по ногам, от колена к бедру, и прижал к себе потеснее, с удовольствием отметив, как Алис предвкушающе вздохнула и чуть поерзала по его паху. Темное собственническое чувство тут же плеснулось внутри: да, это он сделал с ней. Превратил испуганного ежика в уверенную в себе красивую девушку. Он показал ей, какая она на самом деле. Пробудил в ней эту темную сексуальность.

– Заводит, говоришь? – Алис скользнула вперед и назад, с силой прижимаясь к его члену, и Марк с удивлением ощутил отчетливо влажный след.

В нем тут же все вспыхнуло в ответ – крепко держа за бедра, он вжал ее в себя сильнее, направляя ее движение. Мучительно сладко было ощущать ее нежный жар и влажность, это скользкое горячее прикосновение, чувствовать, какая она уже мокрая, но не входить – слишком мало по сравнению с тем, чего хотелось, но так невозможно хорошо. Да, он хотел бы снова трахнуть ее так же, как вчера. Но вдруг подумал, что необходимость сейчас быть бережным и нежным заводит его не меньше. Как подтверждение того, что вчера она действительно не держалась на ногах. Из-за него.

– Ужасно заводит, но… – Марк вздохнул, – тебе бы лучше еще отдохнуть после вчерашнего.

Алис не успела ничего ответить, потому что неожиданно по дому прокатился мелодичный перезвон.

– Черт.

– В дверь звонят?

– Ага. – Марк нахмурился. – Кого там принесло с утра?

Алис со вздохом сползла с него и лениво потянулась:

– Ну, на самом деле не такое уже и утро…

Он встал, недовольно натянул штаны, нашарил в шкафу футболку. Нет, может быть, и к лучшему, потому что удержаться и не трахнуть Алис было бы сейчас очень сложно.

– Ладно, позавтракать все-таки тоже надо, – попыталась утешить его (и, видимо, себя тоже) она. – И кофе!

И все же уходить из спальни совершенно не хотелось. Марк спустился вниз, взял оставленную в гостиной кобуру и вытащил на всякий случай пистолет.

Перезвон повторился.

– Кто там? – хмуро спросил он, остановившись перед дверью.

С улицы донесся лай.

– Открывайте уже, инспектор!

Да чтоб тебя! Принесло же с утра старуху!

Марк со вздохом повернул ключ в замке. Перед дверью стояла Эва – в одной руке у нее был бумажный пакет с логотипом булочной, а в другой поводок, который натягивал Ребельон, с интересом обнюхивающий торчащий из сугроба куст у садовой дорожки.

– Доброе утро! – Мадам Дюпон быстро оглядела Марка с ног до головы, задержавшись почему-то взглядом на штанах. Он на всякий случай их поправил. Твою же… Неужели штаны как-то его выдавали? – Я тут шла в пекарню и подумала, что вы ведь, инспектор, наверняка не пойдете утром за свежим хлебом. Решила вот вас с вашей девочкой побаловать. А то такие ужасы рассказывают, что просто волосы дыбом!

– Про нас ужасы? – На мгновение у Марка мелькнула безумная мысль, что вчерашнее кто-то мог услышать с улицы.

– Про расследование ваше! Гроб какой-то! И свадебное платье! И все это в подземелье в лесу! Мадам Бернар, ну, из булочной, вы ее знаете, так вот, ее сын Тьерри работает на лесопилке, и… все только про маньяка и говорят! Кошмар, одним словом! А вы опять вдвоем поди всю ночь… – Она сделала паузу. Старая ведьма, разумеется, не могла просто так успокоиться. – Усердно так… работали, не спали… даже вон штаны наизнанку надели!

Черт!

Эва протянула пакет.

– Вот, держите. Зайти не могу, уж извините.

– Спасибо, мадам Дюпон, – вздохнул Марк, глядя, как Ребельон, задрав лапу, пометил тот самый куст, который до этого обнюхивал.

– Но все же работали вы плодотворно, я смотрю. – Она с намеком подмигнула. – Узнаю этот огонь в глазах! И такое удовлетворение на лице. Значит, что-то получилось, зашло прямо куда надо! Знаете, вот как ключ в замок! Одно в другое… Да и ваша девочка не выглянула, видно, так устала, намаялась… Ладно, пойду, пока магазин открыт. Мадам Люсьен, которая там работает, ну, вы знаете, говорит, что клубника просто отменная, хоть и декабрь. Думаю, не сделать ли тарталетки… Ребельон, фу! Не трогай!