Современный зарубежный детектив-18 - Марджери Аллингем

– Но вы же расскажете нам…

– Конечно, – сказал Граф. – Но только по пути, если не возражаете. Позже объясню почему. Однако – к событиям сегодняшнего дня… Прежде всего, должен сообщить вам, что я ухожу из ДГБ, подал в отставку. Сделал это, разумеется, с неохотой.

– Разумеется, – пробормотал Янчи. – Кто-нибудь уже знает?

– Фурминт, полагаю, знает. – Граф не сводил глаз с узкой дороги, лавируя на ходу: грузовик заносило то к левой обочине, то к правой. – Письменно я его, правда, не известил, потому что оставил в кабинете с кляпом во рту и связанными руками и ногами, но вряд ли у него могли возникнуть сомнения относительно моих планов.

Ни Рейнольдс, ни Янчи ничего не сказали – что скажешь, услышав такое? В повисшем молчании тонкие губы Графа расплылись в ухмылке.

– Фурминт! – Тишину нарушил Янчи, его голос прозвучал напряженно. – Фурминт! То есть твой шеф…

– Бывший шеф, – поправил его Граф. – А кто же еще? Но позвольте мне начать с самого утра. Вы помните, что я отправил с Казаком сообщение – кстати, он и «опель» доехали в целости и сохранности?

– И тот, и другой.

– Свершилось чудо. Видели бы вы, как он трогался с места. Я сказал ему, что меня отправляют в Гёдёллё для какой-то серьезной проверки. По идее, этим должен был бы заняться сам Хидаш, но он сказал мне, что у него какие-то важные дела в другом месте, в Дьёре. Итак, мы отправились в Гёдёллё – восемь бойцов, я и капитан Калман Жольт, человек, который умеет обращаться с резиновой дубинкой, но во всем остальном ужасно бездарный. Но когда мы поехали, я забеспокоился – в зеркале я увидел, как шеф очень странно на меня посмотрел, перед тем как я вышел из здания на проспекте Андраши. Нет ничего такого в том, что шеф может на кого-то странно посмотреть, он даже собственной жене не доверяет, но странно было, что так на меня смотрит человек, который не далее как на прошлой неделе похвалил меня как самого талантливого сотрудника ДГБ в Будапеште.

– Ты незаменим, – сказал Янчи.

– Спасибо… Потом, когда мы уже подъезжали к Гёдёллё, Жольт, можно сказать, бросил мне на колени бомбу. Он между делом упомянул, что утром разговаривал с шофером Хидаша и что, как он понял, полковник едет в тюрьму «Сархаза», и удивлялся, какого дьявола полковнику понадобилось тащиться в этот гадюшник. Он продолжал молоть всякий вздор, и слава богу, потому что выражение лица у меня в тот момент, если бы кто-нибудь на меня вдруг посмотрел, было наверняка еще то.

Все у меня в голове сложилось, да с таким громким щелчком, что удивительно, как Жольт его не услышал. То, что меня выпихнули в Гёдёллё, странный взгляд шефа, ложь Хидаша, то, что мне так легко удалось выяснить, что профессор находится в «Сархазе», и то, что еще легче удалось взять документы и печати из кабинета Фурминта. Боже мой, мне хотелось дать себе пинка, когда я вспомнил, что Фурминт без всякой надобности постарался сообщить мне, что собирается провести совещание с какими-то офицерами, тем самым дав мне понять, что его кабинет некоторое время будет пуст – это было в обеденный перерыв, когда в приемной никого не было… Как они раскусили меня, я никогда не узнаю. Готов поклясться, что всего за сорок восемь часов до этого я считался самым надежным офицером в Будапеште. Но это так, к слову.

Нужно было действовать, разобраться со всем этим раз и навсегда, я знал, что мои мосты уже сожжены и мне терять нечего. Я должен был действовать, исходя из того, что обо мне знают только Фурминт и Хидаш. Очевидно, Жольт ничего не знал, чего тут было еще ожидать, он слишком глуп, чтобы ему можно было что-то доверить, а Фурминт с Хидашем, понятное дело, настолько недоверчивы, что не рискнули бы никому про все это рассказать. – Граф широко улыбнулся. – В конце концов, если их лучший человек перебежал на другую сторону, откуда им знать, насколько далеко распространилась гниль?

– Действительно, откуда? – согласился Янчи.

– Вот именно. Приехав в Гёдёллё, мы сразу же отправились в мэрию, а не в наше местное отделение, там тоже велось расследование, вышвырнули мэра и взяли дело в свои руки. Я оставил там Жольта, спустился вниз, собрал людей и сказал им, что до пяти часов вечера их задача – ходить по кафе и барам, выдавая себя за недовольных дэгэбэшников, и выслеживать, нет ли подстрекательских разговоров. Работа как раз для них. Я дал им изрядную сумму денег, чтобы они могли насладиться местным колоритом, – еще несколько часов они будут безостановочно пьянствовать.

Затем я в состоянии сильного возбуждения помчался обратно в мэрию и сообщил Жольту, что обнаружил нечто чрезвычайно важное. Он даже не удосужился спросить, что именно, выскочил со мной из кабинета, весь сияя оттого, что скоро сбудутся его мечты о повышении. – Граф кашлянул. – Опустим неприятную часть. Достаточно сказать, что сейчас он пребывает в заброшенном подвале в пятидесяти метрах от мэрии. Он не связан и не пострадал, но для его освобождения понадобится кислородно-ацетиленовый резак.

Граф замолчал, остановил грузовик и вышел из машины, чтобы очистить лобовое стекло. Уже две или три минуты шел довольно сильный снег, но ни один из двоих пассажиров этого не заметил.

– Я взял документы моего незадачливого коллеги. – Граф снова был за рулем и продолжил рассказ. – Через сорок пять минут, сделав по пути одну остановку – чтобы купить бельевую веревку, – я был у дверей нашей штаб-квартиры, а еще через минуту – в кабинете Фурминта; сам факт, что мне это удалось, свидетельствовал о том, что Фурминт и Хидаш, как я и предполагал, действительно не распространялись о моем отступничестве.

Все оказалось до смешного просто. Мне нечего было терять, я все еще был официально вне подозрений, а ничто не приносит такого успеха, как наглость, особенно если она имеет масштабный характер. Фурминт был так ошеломлен, увидев меня, что я успел просунуть ствол пистолета ему между зубов, прежде чем его отвисшая челюсть вернулась в исходное положение; он ведь окружен всякими новомодными ручками и кнопками звонков, призванными спасти ему жизнь в чрезвычайной ситуации, но они, как вы понимаете, не могли защитить его от такого умельца, как я.

Я заткнул ему рот кляпом и велел написать собственной рукой письмо под мою диктовку. Фурминт – храбрый человек, и он сильно сопротивлялся, но ничто так не побеждает высокие моральные